Отец всемогущий

Полумрак. Свет едва ли проникает сквозь задернутые шторы на красочных витражах, отражающих разнообразные зрелищные сцены из святой книги. В воздухе еще витает терпкий запах ладана и прогоревшего фитиля со свечей. Ритуал завершился совсем недавно. На него собралось много людей. Старые, молодые, все поголовно пришли сюда, некоторые даже приводили с собой детей. Слышать, как гул множества голосов затихал от единого звука с кафедры, доставлял душе настоящую усладу. То, как тысячи рук вздымались к небу, где на потолке были изображены точечные узоры, подобно сети способные услышать любую просьбу истинно верящего человека. Теперь же в храме висела тишина. Не такая, как всеобщее молчание при проходящем молебне. Мёртвая тишина. Никто не ухаживал за иконами, никто не ходил от святыни к святыне, вознося вверх свои молитвы. В такой тишине было слышно даже мышь, скребущуюся с куском сухаря в одном из дальних и непроглядных углов. От чего бы в такой час, когда на улице множество людей было бы не прочь отпустить свои переживания в потолочную сеть, закрыты были двери святого пристанища? Почему не желает божий дом принять в себе своих вечных слуг? Существовали грехи, которые сеть была не способна принять. Боль настолько тяжелая, что не приносила более облегчения никакая молитва. Грех, тяжесть от которого давила на душу только сильнее с каждой минутой. Но даже таких людей не обделял своим вниманием божественный союз. Старая, исписанная вырезными орнаментами дверь, скрипнула. Ей давно пора было на выброс, истлевающая древесина вышелушивалась неприятной пылью и оставалась на пальцах. Вошедший лишь обтер ее о полы своей одежды и сел на скамью. Решетчатое окно оставляло достаточно большие отверстия, так, что через них пролезла бы даже рука. Но даже несмотря на это, сидящий на противоположной стороне оставался невидим. Казалось, что сами тени оберегали его от чужого взгляда. И в голову оттого закрадывалась мысль, что там и вовсе никто не сидит. — Ты пришел в такой час, чтобы исповедаться, или, чтобы предстать пред судом? Этот голос ощущается как нежное поглаживание по голове. Ни капли не хриплый, одновременно мягкий и отдающий строгостью. Такому голосу хотелось Верить. Вошедший сглатывает скопившуюся от нервов слюну. Он думал об этом, пока шел сюда. Репетировал все свои фразы до единой. Но голос напротив с треском разбил их одной лишь своей фразой. В доме Господнем принималась только честность, идущая от души и сердца. — Я... Молчание. От него ждут ответа. Сама тишина обволакивает и смотрит на него, выжидающе требуя сказать больше. — Я согрешил, Отец. — Любой грех поправим, если твое сердце того истинно возжелает. — Мой грех так тяжел, что давит на само мое существо. Я чувствую, как сама земля под ногами испытывает ко мне отвращение. Способны ли Богини простить даже такое? —... Он перебирает пальцами, сжимает в кулаки свою одежду, а лоб покрывается испариной. — Продолжай. Требование, нет, приказ. Приказ продолжить историю, или не тратить попусту время, уделенное тем, кто несёт действительно стоящие проблемы. — По моей вине погибли люди. Я собственноручно донес на них в великий Орден. Это была подрывающая Строй организация. — Почему ты считаешь это грехом? Защита Веры подобным образом – похвальный поступок, достойный награды. По ту сторону слышится шорох одежды. Грешник пристально вглядывается во тьму, и, кажется, даже что-то видит там. На него смотрят в ответ. Он этого не видит, но чувствует. — Я стыжусь своего поступка. Так ли нужны были все эти смерти? Ведь мог быть иной выход. Могло быть хоть что-то, но не это. — Хочешь сказать, что произошедшее пошатнуло твою веру? От такого заявления кровь стынет в жилах. Кулаки сжимаются до белизны в костяшках. Нет. Это не то, что он имел в виду. Не то ведь? Судорожные мысли проскальзывают в голове с ужасающей скоростью. Не стоило сюда приходить. Не стоило рассказывать этого Здесь. — Пожалуйста, беспокойство не приведет тебя к душевному равновесию. Ты лишь больше расшатаешь себя на острие ножа. Откуда Он знает? С его стороны точно так же темно, как и с другой. Но все же собеседник идеально вычитывает его мысли. Словно собственноручно может туда заглянуть, по копошиться в чужой голове. И этот успокаивающий голос... Он усмирял даже самого буйного подростка грешной душе, желавшего доказать свою правоту всему миру. Даже Богам. — Простите. Моя вера действительно потеряла опору. Но я всем сердцем желаю её вернуть. — Если твои намерения истинны, то ты добьешься этого и своими силами. Или ты желаешь получить поддержку от церкви, чтобы укрепить свою волю? — Я... Желаю. — Тогда ты признаешь, что твои намерения не истинны и все что движет тобой сейчас – лишь сердечная вина за гибель неверных? —... — Богини видят твою душу насквозь, как бы сильно ты не прятал от них истину. — Я не спрячу от них истины, Отец. И вновь тишина. Словно его смеривают осуждающим взглядом, полнящимся отвращения. И в то же время от взгляда чувствуется спокойствие и уравновешенность. Собеседник не взвешивает личные взгляды на за и против. Он действительно ставит Богинь на вторую чашу весов. — Твоя просьба будет услышана. Богини одарят тебя милосердием, если ты не солгал. — Спасибо, Отец. — Сейчас храм не может тебе ничем помочь. Приходи после завтрашнего ритуала, тебе будет уделено время на часу Исповеди. И снова скрип жалкой дверцы. Ему ничего более не скажут. Очаровывающий голос замолк, в ожидании следующего посетителя. Ему придётся прийти завтра. Такова воля Богинь. Так Он сказал? Теперь у него нет выбора. Как и личного мнения. Остается лишь подчиняться приказу голоса Бога.