Деревня

Вдоль горизонта тянулся бесконечный лес. Сверху он казался старым шерстяным одеялом, покрытым белесой пылью. Черные провалы болот, точно проетые невероятных размеров молью, к югу ширились и сливались в русло безвольной реки. С одной стороны от остального мира лес отрезала цепочка гор — острая и ломкая, похожая на огромные щепки треснувшей от неведанного напора земли. Горы выли вечными ветрами, и никто не жил на них, кроме упрямых лишайников. С другой стороны почти невидимо рассыпались люди — трескучие костры, гнившие в сырости дома и курган. В лесу ютилась деревня, до недавнего времени всеми забытая. Это был мрачный край, и чужак непременно чувствовал в нем тоску. От того же изнывал и Глут, один из посланных в деревню королевских часовых. Он был ребенком шумных улиц, городских страстей и хвастовства, любил карты и выигрыш. Болотная сырость вкупе с молчаливостью лесников погрузили его в апатию, которую прежде он всегда презирал. Глут был молод, силен и дерзок. Когда его послали в топи, он закатил в казарме скандал, за что его буквально выкинули на дорогу вместе с попавшим под горячую руку верным, хоть и ни в чем не виноватым лордом Дашем. В отличие от Глута, Даш не любил шум и ложь, но семейное древо и узы дружбы часто заставляли держать собственные принципы при себе. Караульных встретили равнодушно. Им без споров отдали замшелый бревенчатый дом, который уже несколько месяцев стоял заброшенным. Пустых домов было немало, и на вопрос «почему?» местные указывали на курган. Ночью Глут и Даш разожгли просевшую в земляном полу печь и поочередно горбились рядом с ней в перерывах между обходами. Новое назначение напоминало им больше ссылку, чем несение почетной службы. Но долг положено выполнять. В темноте лес превращался в черную бездну. Свет факелов выхватывал из нее кривые деревья, на изломах которых топорщился мох, и каждый раз казалось, что они подступают чуточку ближе. Но с рассветом морок исчезал. На второй день караульные обеспечили себе сопровождение из местных жителей и отправились разведать землю ближе к горам. — Это что? Идол? — поморщился Глут, когда заметил наряженную в бордовую рубаху корягу, под углом торчавшую в конце тропы. Он, как и многие горожане, считал многобожие признаком нищеты. — Это наш отец, — почтительно склонил голову перед корягой местный. — Дальше идти нельзя. — Почему? — Глут уже расправил плечи, чтобы начать возмущаться, но нелепый ответ лесника отбил всякое желание спорить: — Там прошлое. Караульных провели вокруг деревни. Идолы встречались еще несколько раз, и Глут недовольно ворчал. Суеверия его раздражали. Даш остановился у последнего истукана. Он смотрел в чащу деревьев и постепенно бледнел. — Ты видел? — севшим голосом спросил лорд. Глут ничего не видел. Тогда Даш нервно усмехнулся, затряс головой и поспешил нагнать провожатых. — Элия, — сдался лорд вечером под настойчивыми расспросами. — Это точно была она. Я видел ее платье. Белое платье… — Даш, Элия умерла три года назад, — Глут сочувствующе положил руку на плечо друга. — Наверное, ты видел зайца… или еще кого. Это же лес. Даш поморщился и сгорбился над столом. — Наверное… — прошептал он. Три года назад Элия была его невестой. Они ждали ребенка, которого до свадьбы следовало скрывать. Элия не смогла его выносить, а Даш не посмел привести помощь. Он до сих пор винил себя в ее смерти. Во время ночного обхода Глут волей-неволей прокручивал в голове слова лорда. А видел ли он сам что-то сегодня? Нет, ничего, кроме птиц и лягушек. Глут остановился у забора, обозначавшего границы деревни. Тени, разбиваемые пляшущим пламенем факела, складывались в причудливые, жуткие, но безликие силуэты. Глут усмехнулся сам себе. В этой жизни он не сделал ничего, чего бы не позволяло его положение, и никогда не понимал переживаний друга по поводу каждой мелочи, невинной забавы или того, что невозможно изменить. Хотя и сочувствовал ему. Глут собирался развернуться, когда заметил в траве отсвет факела. Блеснул какой-то металл. Пуговица. Перепрыгнув через забор, Глут спешно подошел к лежавшему на земле. — Эй, что с тобой? Пьяный? От голоса фигура на земле вздрогнула, резко вскинулась и схватила часового за руку. Грязные ногти впились в рукав, огонь высветил круглые глаза, бесцветные и мутные, как у мертвой рыбы. Глут узнал изборожденное морщинами лицо провожатого, который днем водил их по округе. Часовой отшатнулся, но местный дернул его обратно и вцепился второй рукой в отворот куртки, пытаясь подтянуть свое тощее тело. — Отец меня наконец простил, — сказал он хрипло, и Глута обдало гнилым дыханием. Глаза лесника закатились, пальцы соскользнули, и он упал лицом в набухший мох. Придя в себя, Глут перевернул его на спину. Мужчина был мертв. На следующий день состоялись похороны. Все прошло быстро, буднично, даже практично, словно люди давно приняли неизбежную часть своей жизни. — Он смотрел так… как будто умер раньше, чем я подошел. — Глут морщился, когда рассказывал Дашу о ночи. — Возможно, он был болен, — предположил Даш. — Все здесь выглядят так, как будто уже одной ногой в могиле. Глут бросил взгляд на бледное лицо друга. — Ты становишься на них очень похожим, — с тревогой заметил он. Снова наступила ночь, и снова смешанный с темнотой туман давил надуманными страхами. Первым на этот раз вышел Даш. Глут ждал его час, два, обошел деревню, высматривал огонь в лесу, но лорд попросту исчез. Вернулся он уже после рассвета, в комьях земли, на вопросы не отвечал, упал на кровать, так и уснул. К вечеру его кожа покрылась липким потом, глаза заволокло туманом, он не ел и повторял одно: «Прости». Осмотрев больного, местный знахарь — старик с черными перьями в волосах и резким запахом уксуса от тела — сказал только, что его наказывает отец. — Уходите отсюда, — добавил знахарь, тяжело глядя на Глута из-под нависших бровей. — Вы не этой земли и право на жизнь у нее не просили. А у вас есть, за что платить. Вечер перед дежурством прошел неспокойно. Измученный недугом друга и чувствовавший вину за то, что они оба оказались здесь, Глут видел во сне вездесущий лес, болото и мужчину в красной рубахе. Кожа мужчины была серой, на месте бороды рос мох, а в глазницах чернел торф. — Каждый должен искупить грехи, — произнес он. Ночью Глут поил Даша горьким травяным чаем, жарче топил печь и убеждал себя, что все это выдумки. Но другу не становилось лучше. Уставший и издерганный, утром Глут вышел на крыльцо, надеясь протрезветь от прохладного воздуха. Из головы не выходили идол и уродливый старик. А еще слова Даша о невесте. Покусав губу, Глут решил снова обойти деревню по лесу. Первый идол лежал на боку. Возле него, на том месте, где коряга была вкопана в землю, виднелась глубокая яма. Подойдя ближе, Глут увидел на ее дне обрывки белого платья и потухший факел. А еще следы пальцев на обвалившихся краях, как будто кто-то долго пытался выкарабкаться, но падал обратно. Глут почувствовал страх. Не за себя. За Даша. Спотыкаясь и шарахаясь, он вернулся в деревню, ожидая увидеть выбитую дверь и обезумевших селян. Но дом стоял нетронутым, а местные все так же равнодушно слонялись вокруг. Глут не стал ждать, когда это изменится. Он приладил к коню широкие сани, с которыми лесники ходили за хворостом, уложил на них закутанного в одеяла лорда и, забыв о собственных вещах, поспешил обратно в столицу. Даш пришел в себя сразу, как они выехали из тумана. Морщась и держась за голову, он рассказывал, как в то последнее свое дежурство снова увидел в лесу ее. Он клялся, что это была Элия, и что она звала его, и что он мог бы что-то изменить. Но когда Даш попытался к ней подойти, иллюзия исчезла, на месте Элии оказалась злосчастная коряга в красной рубахе, а сам лорд провалился с головой под землю. Он рассказывал, как его охватила паника, как он не мог выбраться и как чувствовал, что кто-то наблюдал за ним сверху. Больше Даш ничего не помнил. В столице лорд проболел еще две недели, почти не вставал с кровати и похудел до костей. Оправившись, он ушел из караула и перестал выходить в свет, а позже уехал, оставив семью и Глута, который узнал об отбытии друга только через несколько дней. Скоро в деревню направили новый патруль. На этот раз Глут добровольно вызвался быть его частью, но ему отказали. Заверения в том, что простолюдины из глуши намеренно пытались свести с ума и убить королевский караул, не воспринимали всерьез. Но время от времени история повторялась. Кто-то из караульных сходил с ума, тяжело заболевал и начинал бредить о лесном духе с бородой из мха, который знал о всех его проступках. Деревня обросла слухами. Ей заинтересовались богатые леди и лорды, которые любили пощекотать себе нервы и изнывали от скуки в столице. Среди слухов популярней всех был один: на болотах жила вина. Это ей заболевали попавшие туда люди, или, вернее, они уже приходили больными, и что-то заставляло вину разрастаться, пока она их не сжирала. Что удивительно, люди шли, даже зная, что сойдут здесь с ума. Их вели и желание быть прощенными, и простое любопытство, и жажда себя испытать, и безысходность, и надежда. Глут вернулся туда уже много лет спустя. Он выглядел иначе: волосы поседели, глаза недоверчиво щурились, тело высохло, а тонкие губы всегда были плотно сжаты. Как оказалось, без поддержки верного, надежного и честного друга жизнь была немногим лучше тех самых голых острых гор. Глут искал его, и нашел в лесу. Даш не говорил, не осуждал, даже не смотрел в сторону Глута, а просто стоял там, за границами обозначенного идолами круга. Стоял посреди трясины. Глут смог дойти до него и успел сказать «прости». В деревню он уже не вернулся. Но медленно уходя под воду, впервые с момента того последнего караула увидев улыбку Даша, пусть сколько угодно ненастоящего, Глут наконец почувствовал покой.