Flow My Tears, the Detective Said

      Можно сказать, что дела идут лучше, чем можно было опасаться после их первого рабочего дня, хоть и хуже, чем надеялся Стюарт до появления здесь. Оглядываясь назад, необходимо, конечно, признать — и это полезно, поскольку укрощает самомнение, а это всегда благостное действие — что глупо было ожидать немедленной симпатии и дружественного отношения. Ты не стадолларовая купюра, Стю, чтобы вызывать мгновенный восторг. Работая, раскрывая дела, приходя к правильным выводам, показывая себя в деле — так ты и будешь добиваться расположения. Так ты и будешь добиваться успеха.       Бумажная работа, с которой оставляет его Дэниель, действует на детектива Томпсона благотворно. С каждой тщательно заполненной аккуратным почерком строчкой отчета он ощущает, как и внутри него все приходит в порядок. В душе молодого детектива нет места беспокойству о бесконечно глубоких пездах, половых извращениях и психических недугах. В христианской морали все-таки есть иногда здравое зерно. Работа облагораживает. Главное — не скатиться в лозунги типа того, что зиял над воротами Бухенвальда.       Ночью, после позднего возвращения домой, Стюарту снится Нью-Йорк, но не такой, каким он видит его каждый день; ему снится тело Нью-Йорка, покрытое язвами, обросшее излишками жировой ткани, с закупоренными тромбами аортами, дисбалансом гормонов и воспаленными лимфоузлами; в этом теле невозможно выделить отдельные органы или члены; оно обросло импотентными половыми органами, пустыми, не соединенными ни с чем внутри; оно уродливо, но в некоторых местах, где локон волос или что-то, похожее на ресницы, скрывает кожистые складки, можно разглядеть странную, пугающую красоту.       Он просыпается с облегчением за миг до того, как оно едва не позвало его по имени.       Свой выходной Стюарт проводит в гольф-клубе. Он идет туда не без опасения столкнуться с Шефом или детективом Монтгомери, но их там не оказывается, и Стюарт даже испытывает странное разочарование. Здесь, нарядившись в твидовые брюки, спортивные ботинки и вязаный жилет, здесь, напялив на голову чепец с коротким козырьком, здесь, восседая с сигарой и стаканом скотча в кожаном кресле, он чувствует, что его игра в человека из высшего среднего класса — или даже нижнего высшего — выглядит правдоподобно. Он способен выбиться в люди, взобраться по карьерной лестнице, сколотить себе имя. Главное — не сойти с ума по пути наверх.       Вы хорошо влияете на детектива Кэмпбелла. Интересно, каким это образом — но это у строгого офицера (офицерши?) Голд Стюарт уточнять этого не решается. Время отправиться в бар и опросить хотя бы свидетелей. Это поможет отвлечься от неясной тревоги — о, не станут ли на Стюарта отчего-то показывать пальцем, когда на его лицо ляжет луч Красного Заката?       Этот странный округ не оставил бы Стюарта в покое — даже в самом захудалом, неинтересном убийстве, найдется чему удивиться. Как будто бы красуется? Может ли часть города красоваться тем, какие сообщества и связи порождает?       Конечно, разыскать свидетелей так просто было невозможно. Бармен и официанты как бы знают всех в лицо, знают их жен, но зачастую что-то выпадает, чтобы посетители оставались анонимны. Но что же, вызнав, что полным ходом идет расследование, все джентельмены — выпивохи явились общей кучкой, причем совершенно не сговариваясь.       Как дела, Джорджи? Да нормально, я тут по делу, так сказать, того жмурика. А пока решил стаканчик пропустить другой. О, так и я, Джорджи, по тому же случаю. Так что давай-ка вместе по стаканчику.       И так далее, пока их не окажется числом почти десяток.       Только никого из тех, кто драку затеял не был местным, ничьи они не друзья, выглядели хорошо для этого местечка. Задиристые и молодые, и деньгами были готовы швырять. Чутье ли — чувство поэзии, но Стюарт сможет почувствовать яростную жажду округа, города, с которым он приветствует алкоголиков и наркоманов. Из-за глупости, из-за хрени полнейшей, но мне приносят жертвы денно и нощно, и ты, глупый, глупый, маленький детектив, повязан теперь бесконечно разгребать это.       Спроси вон того, чей хозяйский сынок пришел как будто с кровавой одежонкой?       Ну да, подруга, подруги, сын брата, которому один ниггер нашептал, сказала, что кое-чей сынок (имя прилагается) доставал из своего багажника подозрительно кровавые вещички и собирался их отдавать в химчистку, а потом вроде бы сжег.       Забавно даже, что ему в голову не пришло увязать одно с другим. Этого сынка он не видел в глаза, но по возрасту — шкет двадцати лет или около того, точно наша ситуация.       Вот бы был в восторге Дэниель, если бы всё увидел воочию! Но его тут нет. А Стюарту еще до Ред Сансет придется устанавливать личности из богатенькой компании.       Город говорит с тобой, Стюарт. Город и раньше говорил с тобой, но теперь делает это особенно отчетливо. Громко. Слышно. Не подумай, Стюарт, что ты какой-то очень уж интересный собеседник, нет. Не зазнавайся. Просто ты один из немногих, кто действительно умеет слушать. Такое женщины часто говорят мужчинам. Или чаще — о мужчинах. О, он так умеет меня слушать. Это редкое качество у мужчин, и слава богу, потому что это как правило только показывает, что мужчина — тюфяк, который позволит лить себе в уши всякое дерьмо, не возражая, пока его мозг не сжижится в аналогичное жиденькое дермецо. Тебе-то женщины никогда такого не говорили, да? Да и не скажут, не беспокойся. Потому что ты не тюфяк, Стюарт. Ты настоящий мужчина. Когда я говорю, что ты умеешь слушать, я имею в виду совсем другое. Просто ты слышишь каждое мое движение перемещение жидкостей испарение сокращение мышц едва различимый скрип сустава об суставную чашку щелкание хрящей это воздух пузырьки воздуха ты слышишь как окисляются металлы и распадаются полезные микроэлементы ты слышишь мой пердеж мою блевотину серу и желчь и ты никогда слышишь никогда не сможешь заставить меня заткнуться.       Но в этом есть свои плюсы, Стюарт. Паганини вот, говорят, заключил сделку с дьяволом, продал ему свою душу за невероятный талант. Человек не мог, в смысле, обычный человек не мог так играть на скрипке, не мог создавать такую музыку. А ты обошелся малой кровью. Мне ведь ни к чему твоя душа, у меня и своя есть, да и ты слишком сообразительный малый, чтобы верить в дьявола. Или бога. Плюсы? Ах да.       Ты будешь отменным детективом.       Настолько, что проведя совсем немного времени в баре, где застрелили человека при куче свидетелей, ты готов будешь отправить патрульных из участка допрашивать, кого нужно, и будешь чувствовать себя охуенно. Но тут я сделаю тебе небольшую услугу, Стю, и немного собью с тебя спесь. Нечего чувствовать себя слишком особенным. Подумай, Стю: а будь на твоем месте кто-то другой, он бы точно не успел догадаться до точно того же?       Эта мысль, в обычное время просто заставившая бы Стюарта задуматься, застала детектива Томпсона в довольно неподходящее время. Бить по собственному чувству исключительности прямо перед прогулкой при Красном Закате — так себе затея. И стоит, пожалуй, притормозить с этими эпитетами про закаты. Это его до добра не доведёт.       И вот, вечером, у двери не такого презентабельного, как Дольче Вита, заведения, ведущего глубоко вниз, но зазывающего неоновой вывеской, его будет ждать Дэниель. На вид совершенно не волнующийся о том, куда придется им спускаться, и о том, что их поджидает внизу. Едва завидев Кэмпбелла, Стюарт сует в зубы сигарету (а если бы был чуть большим знатоком психоанализа, это бы, наверное, повергло его в полную панику!).       — Стюарт, — Кэмпбел потушит сигарету о каблук. — Я даже рановато. Но тем лучше. Идем?       — Дете… Дэниель, — Томпсон кивает с усмешкой. — Думаю, стоит притормозить со званиями, пока мы там. Позвольте сначала докурить. И, — он пренебрежительно усмехается, — собраться с духом.       Дэниель выбрал себе не очень правильное дело, чтобы поднять свой боевой дух. Совершенно… Неподъемное при всей своей банальности. Дела о проститутках игнорируются, пылятся и забываются. Падшие, никому не нужные женщины. Так будет скорей всего и с этим. Оно заведет его в тупик, но не будет никого, ни одной души, кто захотел бы горевать по этой женщине настолько, чтобы загореться духом мщения и настаивать на расследовании. Всё так и будут отмахиваться. Серийники любят на них отрабатывать удары. Одна за другой кладутся в землю, в озера, в лесную почву, без имен, с развороченным чревом. Дэниель не мог не признаться себе, что иногда слишком сочувствует женщинам из-за того, что пришлось защищать свою сестру и вникать в её проблемы. Может поэтому взялся? Нет, конечно, не потому что сестра чем-то подобным занималась. Просто у Стюарта, как ему кажется, на такое не хватит духа. Дело умрет тогда еще раньше и не будет исполнен какой-то формальный долг, упокаивающий душу смертной. Продавшей себя.       Нет.              Долго это не продлится. А этот клуб? Он чем-то похож? Многое похоже. И даже Мэделин Махони, пусть он боится себе в этом признаться. И даже признаться в том, что является тем главным злом, запускающим маховик бесконечных жертв.       Стюарт выглядит взволнованным. Дэниель даже склонит голову набок, когда тот закурит. Но ничего не скажет. Кажется, он просто действительно такой, какой мог быть на его месте любой мужчина из отдела. Это заставляет понервничать, попредставлять какие-то неприятные картинки. И вот — что показалось ему в эту секунду совершенно гениальным — боятся приставаний и тому подобное. Странно будет говорить детективу Томпсону, что всё будет хорошо. Кэмпбелл этого не знает. Он не знает на самом деле в принципе, что там возможно. И никакие картинки ему в голову не приходят. Кроме той, что защекочет ему сладко нервы. Там наверняка есть выпивка. И вот еще, то, что было явлено ему в мыслях недавно — свобода, наверное там веселы и свободны.       — Я думаю, мы быстро, — кивнет Дэниель. — Я бы хотел быстро попасть в гримерки. Чтобы там побеседовать. Надо быстро найти того, кому надо бы быстро и без лишних движений сунуть корочку под нос, чтобы нас пропустили. Но, если ты так хочешь, мы, конечно, можем посмотреть представление, — он серьезно кивнет.       — О да, Дэниель, — Стюарт серьезнеет в мгновение ока. — Обязательно посмотрим. Я в действительности тут каждую субботу бываю. И вчера тут был. И в гримерки, конечно, мы попадем без проблем, ведь, вы этого не знаете, но у меня есть секрет. Это днём я детектив. Ночью? Ночью просыпается Блю Кристал. И нам обязательно, обязательно нужно остаться до его-ее номера, ведь это мой номер.       Дэниель вдруг улыбается. Сначала слабо, потом уже фыркает, воображая тут же эту картину. Но что касается картинок… Эта вдруг представилась ему довольно живо. Нет, без излишней феминизации, просто Стюарт с уложенными назад волосами и красной помаде, в платье в пол.       — Ну и чудесно, что ты решил поделиться со мной этим секретом. У напарников их не должно быть.       — М-хм, — Стюарт все так же серьезно кивает и отворачивается, выдыхая дым. Он почему-то чувствует смущение. Будто эти слова Дэниеля, эта небрежная фраза о секретах, будто она что-то значит, или — что хуже — будто она ничего не значит, но эта пустышка что-то все равно тронула у него в душе. Царапнула острым ноготком. На мгновение, Стю, признайся — тебе даже захотелось, чтоб это было правдой. Чтобы ты правда раскрыл сейчас перед ним постыдный секрет. Херня какая. Не думай об этом.       — Пойдем, — он щелчком отправляет окурок в сторону урны и кивает на дверь клуба.       Обратная сторона луны — в конце сладкой жизни всех нас ждет закат в каком-то смысле. Они идут сквозь плотную завесу сигаретного дыма. Не такое большое, но темное помещение, и смех, и разговоры, и музыка. И молодая женщина-не женщина поет томную балладу (или открывает рот?) поражая роскошеством своего наряда и мастерством перевоплощения. Здесь… Разные люди. И мужчины и их женщины. И наверняка гомосексуалисты. Но Дэниель не ощущает никакой свободы. Ничего, кроме липкого и мерзкого ощущения. Или даже пустоты. Она зовет его. Зовет к бару.       — Давай выпьем. Оглядимся, — говорит Дэниель, усаживаясь. Он оборачивается к выступающему. Наряд так и слепит. Губы краснее того самого заката. Но это разочаровывает. Неясно почему.       Они проваливаются в бездну. Не бездну разврата, нет, ничего подобного Стюарт не ощущает, вместо этого его на мгновение ослепляет… отчаяние. Оно в каждом блике платья мужчины, а это точно мужчина, раскрывающего напомаженный рот со сцены. Стюарт Томпсон сглатывает липкий ком и молча кивает на предложение о выпивке. Заказывает почему-то ром. Почему ром? Вообще-то он не особо его любит. По какой-то неясной причине ему кажется это уместным. Он трет большим пальцем слезник правого глаза, тот саднит, будто туда попал осколок раскаленного солнца. Красного. Закатного, разумеется.       Нет, Стю, давай, ха-ха, давай тебе тут ничего ни в какой глаз попадать не будет.       — Тоскливое место, — тихо замечает он, наклонившись к Дэниелю. — Для вас. Для меня-то привычное, конечно. Думаю, бармен окажется достаточно впечатлительным. Но запугивание оставлю вам.       — Бармен. Ну да. Сначала выпью. — зачем-то повторяет Дэниель, повернувшись к Стюарту навстречу, и как по волшебству, получает желаемый стакан. Темное, бархатистое существо, ласкающее пищевод и убивающее клетки. То что нужно. Он приглаживает волосы на боках, снова обрачивается на Стюарта. Видеть такое лицо столь близко… вводит в замешательство. И напоминает — ну да, Кристалл Блю. В этом есть чего-то больше. Драйва? Риска? Андерграунда? И откуда такие слова? Ты же почти бюрократическая крыса.       — Очень тоскливо. Я думал, они вроде тех кабаре в довоенную эпоху, как в фильмах. Так веселятся, и всё такое. Одна надежда на тебя. Ладно, будем.       Стюарт зачем-то неловко брякает свой стакан об чужой и, видимо, чтобы замять неловкость, выпивает все залпом.       — И на меня надежды нет, — хей, дружище, ты ещё не столько выпил!       — Никакой надежды.       Остановись, пока не поздно.       — Я — певчая птица-голос тоски.       О, Стюарт. О, бедный, милый Стюарт. Это полный провал. Взгляни ещё разок горестно в обрамленные пушистыми ресницами глаза Дэниеля — это полный, бесповоротный теперь провал. Зачем было смотреть на него? Чтобы просто закрепить этот эффект.       Он складывает пальцы пистолетом на манер дядюшки Сэма.       — Я хочу, чтобы ВЫ присоединились к Гласу всепожирающей тоски.       Дэниель поначалу серьезно смотрит и только хлопает глазами, как бы пытаясь осознать эту невероятную перемену, но вскоре внутри всё и правда встрепенется от… восторга. Да, черт возьми! Да. Он только этого и ждал. Как будто бы настоящая вечеринка действительно началась, а он ее главный герой. Волна восторга. Звезда-детектив! Чертово обаяние! Ты теряешь высоту!       — О… — усмехнется Дэниель, подпирая щеку кулаком. — Хорошая попытка вербовки. Но я уже. Да, уже там, в строю. Давным-давно, уже много раз ранен, и много раз призван опять. Моя работа… Это такой текст… Я его читаю, или пою. И он обо всем этом.       И он купился, Стю! Он готов вступить в наши ряды! Это наш сослуживец, товарищ, комрад! Стюарт показывает фривольно бармену — им нужно повторить. Да, они не выпили в их первый вечер, но это… это даже лучше.       — О! Вы ветеран тоски, Дэниель, — он подается вперед и по-покровительственному тяжело опускает ладонь на чужое плечо, сжимает для убедительности пальцы, — и вы браво служите, да, я сразу понял, вы браво служите всем несчастным, но вам не приходилось раньше опускаться на такую глубину, вы и представить не можете, что за бездна разверзлась перед нами. Выпейте, выпейте ещё, — молодец, Стю — спаивай напарника на грани или уже за гранью алкоголизма ради неудачной шутки, и не кажется ли тебе, что пора притормозить с неловкими шутками, почему их вообще так много, иначе сказать — до хуя, — прежде чем мы снова оглядимся, иначе есть опасность, что эта стрела так глубоко и больно поразит ваше сердце, что вы не оправитесь.       Сложно сказать, что остановит этот поток восторга, пронизывающий сверху донизу Дэниеля. Может, чувство самосохранения, природная подозрительность и внезапно предложенный еще один стакан? Дэниель выпрямится и сощурится, потерев подборок пальцами. Ладно, птица, достаточно ты напела. И что ты пытаешься сотворить? Поглотить мою волю и авторитет? Слишком сблизиться, чтобы стереть образ Роберта из головы? Или в конце концов добиться признания о том, что Дэниель окончательно и бесповоротно сошел с ума и не устоит перед стаканом? Что ж, последнее правда. В той или иной степени. Дэниель приложится к алкоголю не без наслаждения.       — Я кое-что знаю о глубине. Кхм. Ты… Ты вот лучше сообщи-ка. Что сегодня по делу убийства у бара?       Этот стакан Стюарт не осушает мгновенно, а то ли смакует, то ли наказывает себя за несдержанность, или и то, и другое, и кто здесь ещё алкоголик? Погляди, до чего ты себя довел!       — Я отправил патрульных проводить допросы. Есть чёткие указания на виновников. Какой-то шестнадцатилетний шкет. Я делегировал ходячую работу, чтобы провести с вами приятный вечер, — он фыркает. — Думаю, дело будет закрыто к концу недели. Его видели с кровавой одеждой. Open and shut.       — Ты разобрался быстро, — сощурится Дэниель, глядя на Стюарта. Он, конечно, надеется на явление чуда. Как ребенок перед Рождеством. Ну пожалуйста.       — У меня все… Не настолько гладко.       — Все было довольно очевидно. Я просто вытянул короткую соломинку, — Стюарт пожимает плечами. — Что у вас?       — М. У меня. Всё… Так себе. Я провел череду бессмысленных разговоров. Это не был постоянный клиент девушки, как я понял. И к сожалению… Эти нити никуда не приведут. И как обычно придется откладывать дело в Лету.       — Если только не появятся ещё тела, — почему-то произносит Стюарт. — Что лучше по-вашему, Дэниель — если он исчезнет и мы не найдём его? Или если будут ещё жертвы, которые приведут нас к убийце?       Прежде чем Дэниель успевает ответить, их прерывают оглушительные аплодисменты. Музыка тут же сменяется на более живую. Кэмпбелл оборачивается назад. Выходят две «леди», разжигающие толпу своими скабрезными комментариями и пошловатыми шутками. «Это что-то больше похожее на свободу,» — думает Кэмпбелл, когда одна из леди, приподнимает шутливо подол своего платья почти до основания бедра. «И я говорю ему: дорогой, жизнь полна сюрпризов, ха-ха!» Это любопытно, потому что ты знаешь, что туго стягивает это белье. Любопытно… Каково это?       Стюарт вместе с ним, но совсем отдельно тоже ловит внутри себя странный порыв — он знает, как сильно стянуто все в паху у этого мужчины, он знает, какое облегчение было бы, если просто снять — и облегчение, кажется, не только для выступающего, а и для него самого, и эти мысли пугают его настолько, что он весь холодеет, отворачивается к стойке, опрокидывает в себя оставшийся стакан, нет, нет, это все приглушенный свет и алкоголь, и тебе нужно хорошо потрахаться, Стюарт, почувствовать себя снова мужчиной.              — Первое. Лучше первое. — наконец произносит Дэниель облизнув губы. Эти все мысли ужасно его смущают, но и влекут, как темная бездна его стакана. — Черт его знает. Я просто тяну это дело пока могу. Из уважения к умерщвленной. Мертвые мстительны. Дух беспокоен. Я вроде как жрец. Утихомириваю обиженных мертвых. Как могу.       Да, Стюарт. Хорошо потрахаться. И поговорить об убийствах. Ему нравится голос Дэниеля сейчас — он якорь в этом море безумия и отчаяния.       — Это хороший способ видеть смысл в нашей работе, да? — он вдруг улыбается. — Так-то она довольно бессмысленная. Хоть половину Нью-Йорка пересажай за решетку, в оставшейся половине все равно найдётся какой-то мудак, который решит раскроить кому-то череп.       — Видеть смысл? — Дэниель качает головой. — Нет, тут смысл в любом случае есть. Я просто говорю о своем ощущении.              Леди сменились — и теперь выступает одна из них с задорным джазом, выкидывая свои ноги попеременно.       — Если тебе она кажется бессмысленной, то и зачем ты тут, Стюарт? — строго посмотрит на напарника Кэмпбелл.              — Она бессмысленна только постольку, поскольку бесконечна, — тот лишь качает головой. Его голос спокоен. — Она не бессмысленна для тех, ради кого мы работаем. Ради убитых. Ради их семей и возлюбленных. И ради тех, кто уже не пострадает от рук севших за решетку.       — Что это, если бесконечна — то бессмыслена. Прогресс тоже бесконечен. И многое. Не значит это, что все лишено смысла.       Дэниель косится в сторону поющей и танцующей «леди». Нет, её не хочется пригласить на свидание так, как хотелось бы Мэделин. Но определенно что-то зудит внутри, жаждущее разоблачения. Жаждущее узнать, что такое может быть эта смешанная сексуальность. Ну что за мысли? Да ты никак извращенец, Кэмпбелл? Алкоголик и извращенец? Он вздыхает — алкоголик — да. Но извращенец? Он иногда уж слишком глупо себя чувствует в этом деле. Ну да, конечно, ему нравится секс. Но мысли о нем и о чем-то странноватом ему нравятся даже больше. Вот, это и значит, что ты извращенец, дружок.       — Расскажи про прошлую работу, что ли, — хмурится Кэмпбелл. — Напарника и как там было. Что-то вроде того.       Стюарт молчит. Закуривает, чтобы сгладить эту тишину. Что можно на такое ответить?       — Я проработал там пять лет, — он качает головой. — Все складывалось хорошо. Я ладил с Монтгомери, моим напарником. Джеком. Но когда меня перевели… — он качает головой. — Это, в общем, постыдная история, Дэниель. Я был хорошим детективом. Но человеком так себе.       Что ж, по Стюарту это видно. Наверное. Насколько плохим?       Дэниель оглядывает его лицо. Синяк практически сошел, оставив только пару желтых пятен. Был ли? Детектив не отвечает, оставляя с этой мыслью Стюарта наедине. Допивает алкоголь и привстает, подзывая бармена. Показывает удостоверение. Тот окидывает его испуганным взором. Как будто бы вернулся, пока он был здесь, сухой закон, и он что-то пропустил.       — Мы с моим напарником, — говорит он серьезно, — расследуем убийство. И было бы неплохо получить доступ за кулисы.       — Д-да? Ну я… Не знаю. Ничем не могу помочь. Это вам к шефу. Вон там, — бармен показывает вдаль в угол, с полукруглыми диванами.       — Тогда повторите.       Дэниель, получив свой третий стакан, поворачивается в сторону угла. Местный шеф и еще несколько явно почтенных господ сидят с сигарами в окружении юношей и девушек. Смотрит вопросительно на Стюарта.       — Идешь?       Стюарт согласно кивает, приканчивая свой третий стакан. К чему было это внезапное покаяние? Осталось только начать плакаться Кэмпбеллу в жилетку — я, де, поебывал шефскую корову-женушку, и такие у нее сиськи были, Дэнни-бой, с мою голову. Нечеловеческие. Однажды она возьми и положи их мне на лицо сверху, руками мой затылок вжимает, думал, так и задохнусь. Перепугался — ну мало ли, что этой дурехе в голову придет. А теперь думаю — может, и не было б ничего худого, задохнись я в миссис Шефских сиськах?       Они подходят к столу, чтоб произнести стандартную фразу, не предвещающую ничего хорошего ни для одной из сторон: «Можно ли вас на пару слов?» И можно же было бы ожидать очевидного: «А у нас нет секретов.» И взгляд этого скользкого типа, который оказался заинтересован… ну, наверняка ими обоими, пока руки его вовсю тискают двух юношей женоподобного вида… Это взгляд выбора: я буду с вами конкурировать, или я буду о вас думать, как об объекте моих фантазий. В какой-то момент Дэниеля это даже злит до чертиков. В основном — потому что затягивает процесс. Павлин боится вторжения в свое логово. Не хочет, чтобы эти породистые ищейки тут что-то вынюхивали.       Томпсон в состоянии держать себя в руках. Детектив Кэмпбелл — в меньшей степени, все больше и больше злится, что видно по его языку тела — уже упер руки в бока, поэтому приходится самому взяться за узду. Хозяин этого заведения, надо думать, не худший извращенец из тех, кто здесь собрался, но худший человек — однозначно; человек, потворствующий разврату и множащий точку и отчаяние. Он противится им, как будто их появление пенетрирует этот мир, как будто лишает его восхитительной развратной иллюзии. Это обесчестие наоборот. Томпсон и Кэмпбелл — несомненно, воины света.       Но бессмыленное перепирательство закончится победой. Им будет открыт доступ. Прямо за диваном — там тяжелая ширма, которая ведет в коридор. Воины света ступают в плохо освещенный коридор.       — Возможно, следует придержать детективных коней, не находите? — вдруг говорит Томпсон. — Можно, ну, сделать вид, что мы хотим быть здесь. Нам просто интересно.       — Хм. Что ты имеешь в виду? — с интересом спрашивает Дэниель, радуясь возможности сбросить с себя раздражение. — В смысле, я понимаю, иначе это станет скорее невыносимым испытанием и мы ничего не узнаем. Постой. Надо получше об этом тогда подумать.       — Мы здесь впервые. Слышали о Лилии — ищем ее. Жалеем, что не застали, — Стюарт сосредоточенно хмурится. — Лучше будет, если кто-то сможет отвлечь внимание на себя, чтобы другой мог взять отпечатки.       Дэниелю всегда нравилось играть. Он заулыбается, разогретый алкоголем и духом азарта.       Играть-то нравилось. Но как получится? Наверное, не очень. Ему легче оставаться детективом. Наверное, надо будет посмотреть, как себя станет вести Томпсон, и влиться в эту волну.       — Мне кажется, что у тебя хорошо получится. Ты такой жиголо.       — Жиголо? — Стюарт вдруг усмехается. Странно, что ему это так нравится? Нет, одобрение от других мужчин — то, чего втайне хочет каждый, дружище. В этом нет ничего особенного. Даже приходится согласиться, не особо раздумывая. — Ладно. Тогда… выбирайте дверь, детектив.       — Эта закрыта… — говорит Дэниель, дергая одну из дверей. — Эта… — из открытой двери на них валит сигаретный дым и мужской смех.       — А вас не учили стучаться к дамам, господа? — заявляет басом появившийся пред ними высокий и полный накрашенный мужчина с голым торсом и убранными короткими волосами под сеточкой. Он выдует дым им в лица.              — Что это вам здесь нужно, плохие мальчишки? — игриво добавляет он, и Дэниель вновь чувствует волну восторга. Стюарт же чувствует, как пунцовеет его лицо. От смущения ли, или чего-то другого — со стороны разобрать трудно. Да и изнутри, признаться, тоже.       — Добрый вечер, мисс, — он вдруг прислоняется плечом к косяку двери и смотрит на… это исподлобья, улыбаясь. — Простите манеры моего друга. Мы здесь впервые, и надеялись пообщаться с дамами.       Дэниель откашливается, проводит по волосам рукой и, наконец, кивает.       — Пообщаться? Слышите, милочки, с нами тут жаждут пообщаться.       — Они красавчики? — смеются у мужчины за спиной.       — О да… Особенно один из них, — мужчина при том закатит глаза, как бы оставляя не отвеченным вопрос, кто же конкретно.       Высовывается и второй мужчина — этот наоборот, низенький и худосочный с роскошной родинкой над губой, в набитом поролоном бюстгалтере.       — И правда, — смеется мужчина. — Но все равно, мальчики. К дамам нужно заявляться с подарком.       — Раз не с цветами, плохиши, то хотя бы купите выпивки. И покрепче, — басом припечатает крупный мужчина. — Шампусики и винишко оставьте для ваших девушек. А у нас приличная компания с крепкими желудками.       — М. Я могу сходить, — тут же кивает Дэниель. Струсил. Это немудрено, но сердце Стюарта почему-то наоборот полнится странного азарта. Окажись ты окруженным такими людьми, ты сможешь остаться собой? Сдержишь натиск?       — Поторапливайся, — он улыбается, глядя на высокого мужчину, и бросает только короткий взгляд на Дэниеля, поведя плечом. — Негоже заставлять леди ждать.       Все же плохо получается у Дэниеля играть, не то что такой свободный в своем выражении Стюарт, который явно не имеет проблем с тем, чтоб подцеплять таким образом девушек хоть каждый день. Что-то внутри мешает, хотя нельзя сказать, что обстановка ему не кажется забавной. Смущение или какие-то зажимы. Наверное, они. Однажды его предпоследняя девушка назвала его плохим мальчиком, так что Дэниель и правда не мог это выбросить из головы, воображая странные ситуации, которые могли бы твориться в постели. Но… Попросить об этом снова он не смог. А если бы это была Мэделин? О, он бы, наверное, сошел с ума.       — Ну что ж. — сообщает мужчина оставшемуся. — Тебе же придется пока подождать. — и захлопывает перед его носом дверь.       Оставшись один, он закуривает, прислонившись спиной к стене. Закрывает глаза. Голова приятно кружится.       Что он здесь делает? Мимо пробежит актер, закончивший выступление, крикнет, что пора на сцену следующим — и вот, беготня, кто-то подмигнет Стюарту на ходу.       Нет, понятно, что он здесь по делу. Но что он здесь делает? Стучится в гримерки к извращенцам, флиртует, называет их дамами. Что будет, если один из них попробует переступить черту? Как сдержать… что бы там ни кипело внутри?       От поиска ответов его спасает вернувшийся с бутылкой рома Дэниель. Стюарт стучится, не сразу меняя положение.       — Мисс, мы вернулись с подношениями.       Бестелесная крупная рука забирает подношение, и дверь отворяется. Они вступают в полутемную комнату со множеством этих зеркал с лампочками. Костюмы, косметика, всё будто в хаосе разбросанно повсюду. Дэниель с любопытсвом смотрит, как юноше другой юноша затягивает корсет.       Корсет. Взгляд цепляется за него не на шутку. Стюарт сглатывает. Талия такая узкая — если положить руки на нее, между пальцами будет совсем немного места. А если сжать. А если, нет, послушай, если надеть его… Нет, подумай. Это ведь может быть так приятно.       О господи. Не думай об этом, ни в коем случае не думай.       Подношение оказывается на низеньком столе, с пепельницей и кое-какими закусками.       — О чём же хочешь поболтать, малыш? — бархатно низким голосом произносит первый мужчина и утягивает Стюарта к столу, на диван. — Зови меня Луна. И давай, мальчики разливают.       — Мисс Амор, — сообщает низкий и худой и подает руку для поцелуя Дэниелю. Тот удивленно на нее смотрит, пока не соображает её клюнуть.       — Роза и Блюм, — впроброс сообщает юноша, затягивающий корсет и не особенно заботящийся о том, чтобы звучать феминно и соблазнительно. — И мы чертовски заняты. Налейте там.       Имена у них похабные. Это позволяет отвлечься.       — Томас, — он улыбается сидящему рядом мужчине. — Мой друг — Кэмерон. Блюм, у вас… удивительная талия, — вдруг вываливается у него из губ — нужно срочно реабилитироваться. — Раз вы так заняты, дамы, может, вам нужна какая-то помощь?       Дэниель-Кэмерон разольет ром по подготовленным стаканам и даже берет один из них, садясь скромно на диван.       — Вот и ладненько, — говорит Роза и хлопает в ладони, усаживаясь широко расставив ноги, да забирает стакан, а второй передает Блюм. — Будем, ребята. Компания радостно осушает стаканы.       — Что это? — вдруг говорит Дэниель поднимаясь с места. Он оказывается около реле с платьями у пустующего места и берет одно из них — кружевное и белое, украшенное жемчугом. — Я готов поклясться, что в похожем выступала Мэделин Махони. В прошлом месяце.       — А ты ценитель, душечка, — говорит довольно Амор, закидывающий ветчинку в рот. — Это нарядик для номера нашей детки, Лилии. Её сегодня нет. Да, номер как бы Мэделин.       — Это очень хорошая копия.       — О нет, душечка. — Амор идет к своему месту и водружает на себя парик. — Это не копия.       Дэниэль широко раскрывает глаза и с торжеством обращает взгляд на Томпсона. Отличное знание мисс Махони продолжает давать жирные плоды. Блюм вдруг усмехается и оглядывается на Стюарта.       — Ну давай, — говорит он, откидывая голову назад. — Один рывок и завяжи бантиком.       Вездесущая, мать ее, Махони. Блядь, она везде — можно подумать, что она просто живет в голове Кэмпбелла. Это отчего-то бесит ровно настолько, чтобы затянуть корсет окончательно одним сильным рывком. Бант, правда, получается не с первого раза: руки трясутся, пальцы не слушаются и, наверное, поэтому, когда дело сделано, они опускаются на талию Блюм. Стюарт с усилием сглатывает и поднимает глаза — сталкивается с Ним глазами. Пушистые ресницы. Почти как у девушки, почти как у Кэмпбелла. Он поспешно усмехается, убирает руки. Говорит — готово, мисс. Принимайте работу.       Махони. Блядская Махони.       Дэниель касается завороженно платья. То, что покрывало ее грудь, талию, бедра, щекотало щиколотки.       — Кэм ее фанат, — Стюарт усмехается, косясь на напарника, и тянется за стаканом. Так и льнет к тупому куску ткани. Хоть бы пригласил ее уже куда-то. Кишка тонка? — А я слышал о Лилии. Один мой знакомый… он видел ее выступление. Скажите, Амор, что вы имеете в виду — не копия?       — То и значит. Не только этот душка такой поклонник Мэделин. Мы все, можно сказать.       — Она горячая штучка, — кивает, ухмыляясь, Роза, ныряя за ширму.       — О да, — говорит Блюм и ныряет за другую, подмигивая Стюарту.       — Но чтобы заполучить такое платье? — Дэниель наконец вешает его на место и возвращается на диван.       — Это любопытная история, — Амор разворачивается к ним и заговорщически наклоняется. — Его купил поклонник Лилии. Он купил настоящее платье Мэделин, и приказал ей создать номер.       — Ха-ха, поклонник, — смеется Луна, поглаживая себя по животу. Он закурит и прищурится, как бывалый рыбачок у шотландского бара. — Он такой мелкий, что я могу его одним пальцем придавить. Зато деньжат столько водилось… Ух черт, он сюда чего только не натаскивал. Всякого барахла. Шампанское свое дебильное. Конфеты. По мне так немножко ебнутый.       Стюарт с трудом удерживается от того, чтобы не посмотреть на Дэниеля — о, им нужно было оказаться тут, как они были правы! Но вся эта история…       Да, мёртвый карлик — худший, самый большой, как ни иронично, извращенец из всех здесь собравшихся.       — О, придётся постараться, чтобы у вас не сложилось и о нас такое мнение, — его взгляд снова наталкивается на Блюм. — И что же дальше? Лилию это не испугало?       — Он на него плохо влиял, — скажет Амор и тоже скроется за ширмой.       — Чао! — помашет выбегающий в плотно облегающем платье Блюм Стюарту и пошлет воздушный поцелуй. Дэниель улыбнется: они очень живые и непосредственные. Хоть всё это и преступление с моральной точки зрения. Роза убежит, подняв подол до колен, вслед за ним.       — Точно. Он заигрался. Это же все… — Луна покажет на сеточку на своей голове. — Игра. Просто игра. Мы просто развлекаемся, переодеваемся так, потому что нам нравится. Нравится сцена. Нравятся денежки. В обычной жизни — я Джон. Амор — Эд. У меня жена, а он работает на стройке, мы обычные мужики. А этот поклонник вдалбливал Лилии действительно стремные вещи.       На стройке. Есть жена. Вот что звучит по-настоящему безумно. Стюарту хочется засмеяться. Хочется спросить — а твоя жена знает об этом? Что будет, если о таком услышат ребята со стройки?       Ехидный голос из затылка интересуется — а что будет, милый Стюарт, когда Бойл, или Голд, или… Или Кэмпбелл. Что будет, милый Стюарт, когда Кэмпбелл узнает, почему ты вылетел из своего старого участка? Узнает о дойках Миссис Шеф, о том, как тебя зверски отпиздили и выперли?       Не тебе, дорогой святоша, их судить. И даже не пытайся отследить, как ты пришел к этому выводу. Да, сейчас у нас есть дела поважнее.       — Стремные? — Стюарт хмурится и глаза его сверкают. Он подается вперед. — Какие такие вещи?       — Что-то вроде нездорового увлечения мисс Махони? — спрашивает Дэниель, оглядываясь на платье.       — Ну… Можно и так сказать, — хмурится Луна. Кажется, ему не очень хочется об этом сейчас говорить.       — Ладно. — спохватывается Дэниель, рассмотрев эту перемену. — Ты женат, Амор строитель. А Роза и Блюм?..       — У Розы есть невеста, с животиком. Вот и решил так подзаработать быстро денег. И на свадьбу и всё такое. С Мордашкой повезло, да и пожалуйста. Блюм реально любит тут всё, что парнишки вроде вас обращали на него внимания.       — Как и я, — улыбается Амор, выплывая из-за ширмы, полностью облаченный. — Но тут за такое не осудят, не беспокойтесь. Мы за открытость, за счастье. За радость.       — Хо-хо, — жеманно ответит Луна. — Давайте, мальчики, вместе выпьем.       Они хорошо работают вместе. Стюарт и Дэниель. Стюарт интуитивен. Чувствует то, что не могут обычные люди — а Дэниель делает все остальное. Видит, как меняются их лица. Чувствует перемену настроения. Они хорошо работают вместе, точно.              И каким это образом Стюарта угораздило обратить внимание именно на того из всей этой пестрой компании, кто действительно… в смысле…       Забудем.       — И я на сцену, — кивнет Амор и поспешно разольет всем.       — Да. Хорошего вам вечера, — Стюарт улыбается и чокается с кем попало. Опрокидывает в себя стакан — ловит взгляд Дэниеля.       Дэниель моргнет быстро — да, пока он. Ему надо их расслабить. И самому не выйти за пределы кондиции. На место ушедших заявится новая леди.       — У! — произнесет он, окидывая взглядом Стюарта и Дэниеля. — Вы всё-таки разжились подарком, ага.       — Это Диана, — кивает Амор и поднимается. — До скорой встречи, мальчики.       И она эффектно покидает сцену.       — Поглядите, какой симпатичный, — Диана садится рядом с Дэниелем и целует его в щеку, хихикая. — Так бы и съела. А ты… — Диана указывает на Стюарта своим коготком и стервозно вытягивает губы. — Ты… Какой-то холодный. Холодные парни обычно звери в постели, да?       Стюарт нервно засмеётся. Где там Блюм? Кажется почему-то, что с ним здесь было бы спокойнее.       — Это правда, — безразлично роняет Стюарт, наливая себе ещё. Не пора остановиться? Он пожимает плечами. — Не ешьте Кэмерона, Диана. Он приятный собеседник.       Дэниель, довольно деревянно справившийся с поцелуем, воззрится на Стюарта. Зверь в постели. Ну надо же. А зачем ты, извращенец, на него смотришь?       — Мы тут обсуждаем, кто есть кто в реальной жизни, — подожмет губы, улыбаясь, Кэмпбелл. — Амор — строитель. Кажется, это моё любимое. А вы, Диана?       — А я — тебя съем, — хихикает Диана.       — Я не… вкусный, — говорит стыдливо Кэмпбелл, спрятав взгляд. Какой позор. И Стюарт, его напарник, на него смотрит сейчас? Почему он не может прямо сейчас так же повести себя как… кто? Форменный мудак? Завоеватель сердец? Кэмпбелл потрет лоб расстерянно.       — Диана, — Томпсон усмехается, качает головой. Достаёт портсигар и протягивает мужчине, усевшемуся рядом с его напарником. Дает прикурить, закуривает сам.       — Мы с другом впервые здесь. Боюсь, если вы не перестанете смущать, то его хватит сердечный приступ, и больше он развлечь нас не сможет. Скажите, часто к вам сюда вообще заглядывают гости?       Вот у Кэмпбелла, к слову, реакция правильная. А у тебя, Стюарт, так себе. Будем считать, что ты просто вошёл в роль, или как?       — Да. Частенько. Не всех пускаем, — улыбается Диана, отпуская Кэмпбелла и выдыхая дым.       — Вот это да. Мы избранные, — тот сиротливо, но по своему разумению очень мастерски в актерском смысле поворачивается вновь на платье и вздыхает. — М… А номер Лилии, в том платье… Она будет его исполнять в следующий раз?       — О… — Диана вздергивает бровь.       — Он поклонник мисс Махони, — поясняет Луна.       — Я думаю, нет.       — Нет? — вздыхает Дэниель.       — Поклонничек-то подох, — фыркнет Луна.       — Вот же, — Стюарт усмехается и качает головой. Снова смотрит на Луну.       Они знали. И Кроуфорд знал. Петля вокруг стебля изящной лилии стягивается все туже.       — Погодите. Вы что, не шутите? Я думал, это шутка, что-то вроде «умер от любви».       — Не удивлюсь, если она сама его и пришила, — выразительно распахивает глаза Диана.       — Ну что, всё опять об этой теме, — кривится Луна и качает головой.       — Прости… кхе, хе, крошка, мы можем перестать, — выдает Дэниель и тут смеется сказанному, закрывая лицо рукой.       — Так, какая я тебе крошка! — ревет басом Луна и дергает его за нос. — Ишь какой дерзкий!       — Ау! — Дэниель расстерянно потрет нос.       — Не обращаете на Луну внимания. Она ничего не смыслит в слухах. Слухи это искусство… — Диана умудренно покачает головой. Стюарт смеется и тоже качает головой, глядя на беднягу Дэниеля. Хочется сказать ему — просто отключи голову, старина, плыви по течению! Правда, если задуматься, та ли это обстановка, в которой следует так делать?       Снова ты за свое, да, Стю? Снова об одном и том же.       — Однозначно, — он показывает пальцем на Диану и кивает. — Ну, какие у вас тут ещё есть слушки?       — Уж извини, Луна, но с этим писакой и правда самое интересное.       — Писакой?       — Поклонник Лилии. Был писателем. На этой почве и чертовски запудрил Лилии мозги. Она была сама не своя, бедняжка. Этот писака сказал ей, что будет писать про нее. Но как про настоящую женщину.       — Идиот, — отзывается Луна. — Наверняка просто стало стыдно, что ему, уроду, понравилась пипирка, а не дырочка.       — Кажется, сам себе мозги запудрил, — кивает Дэниель.       — Пиздец, — подытоживает Стюарт. — Простите, здесь иначе не выразишься.       Все складывается. Пристыженный собственной развратностью Брин хотел видеть в Джастине Кроуфорде девушку. Женщину. Он ненавидел его за мужской облик, но именно этим Джастин и является — мужчиной. Именно таким его увидел Стюарт, навещавший его. Детектив Томпсон.       В том, как умер Брин, теперь ещё больше смысла. Он хотел символически оскопить Кроуфорда — и ему пришлось столкнуться с собственными желаниями лицом к лицу.              — Он правда был маленького роста? Или как? — спрашивает Дэниель. — Имею в виду, я как понял, вы тут только красавчиков цените.       — О, ну у него чертовски много было денег.       — Чертовски.       — Сначала Лили оправдывала всё этим. Потом в ней случилась перемена. Жуть. Он умел манипулировать, думаю да. Лили приходила и плакала. Ему, бедняге, не очень везло в любви. И кажется, теперь ей было очевидно — из этого. — Диана дернет себя за промежность. — Лили говорил — ну неужели со мной и правда что-то не так. Потом… Он подарил ей это платье. Сказал готовить номер.       — Теперь мне и не очень хочется его смотреть.       — Думаю, платье ты смог бы и прикупить. Если деньжонок хватит. — усмехнется Луна.       — Да уж… Нет.       — Урод, — цедит Стюарт сквозь зубы и сигарету. Это выходит естественно, абсолютно искренне. Если посмотреть так — здесь эти извращенцы содержатся в этаком аквариуме. Контейнере. Они нашли себе место и не станут трогать никого на стройке, например, или домогаться собственных детей. У них есть отдушина. Такие же, как Брин — богатенькие ублюдки с излишком фантазии — худшие мрази из всех.       Неудивительно, что Дэниель не хочет покупать это платье. Это было бы жутко. Признаться, Стюарт почему-то боялся именно этого.       — И тут он помирает, — вздевает ввысь палец Диана. — Очень удачно.       — Ну да будет тебе, — говорит Луна. Его конкретно развезло, и он идет к своему столу, пошатываясь. Начинает снимать макияж.       — Это хорошо для Лилии. Ммм… Нужно надеяться, он с собой примирится. И найдет любовь, — говорит Дэниель, оборачиваясь теперь к столу. Он видел, что всё тут хранится в беспорядке, все хватают у всех. Даже надеяться на отпечатки не стоит.       — За любовь! — выдыхает Диана, хватая за руку Даниеля, и последний прикусывает себе язык, чтобы не сказать, что этот тост одобрила бы мисс Махони.       — За любовь, — с усмешкой соглашается Стюарт. Пожалуй, здесь они закончили. Все прочее родится в диалоге. Возможно, лучше, чтобы он был с трезвых голов?.. Он ловит взгляд Кэмпбелла и одними глазами показывает в сторону выхода. Дэниэль согласно моргает. Только как бы отсюда органично свалить? Совершенно бездумно он глотает хорошенькую порцию и понимает, что вроде как довольно-таки напился. Не так, чтобы валиться с ног, но… он действительно пьян. Вот тут-то, в этой комнате он и потерял счет стаканам. Какой это по счету? Он зажмурится. Осознает, что Диана так и держит его за руку. Если бы не Стюарт, он бы может и… Вот. Что и? Он мягко высвободит руку. Это не просто веселье и игра, да ты никак и сам хочешь стать свободным, детектив?       — О, Кэм, — Стюарт смеется. — Кажется, ты совсем надрался? Дамы, — Стюарт в последний раз затягивается и вдавливает сигарету в дно пепельницы, прежде чем встать, — огромное удовольствие было пообщаться с вами. Заплатить такую мзду — малая цена за ваше общество, но мне ещё везти этого бедолагу домой. Прозвучало так, будто вы живете вместе, Стюарт. Впрочем, здесь это, наверное, даже к лучшему.       — Да не надрался я, — фыркает Дэниель, поднимаясь. Ничего, это еще та стадия, когда он ходит прямо и живо. Это всё в голове. В голове. Он идет к выходу, глядя на Стюарта. Зачем?       Он поспешно отводит взгляд и выходит за дверь.       — Мы сделали это, — шепчет Дэниель и касается ладонью стены коридора, чтобы ориентироваться.       — Пойдемте, — Стюарт зачем-то хлопает его по плечу. — Нам обоим не помешает выпить кофе и поговорить. И кусок пирога.       — М… — фыркает Кэмпбелл. — Черничного. Я люблю с черникой.       — Да-да, детектив Кэмпбелл, — и на лице его напарника появляется невольно улыбка. — Я заметил. Черничного пирога для вас — и яблочного для меня. Обязательно найдём что-то вам по вкусу.       — Ну и хорошо.       Они выйдут в зал. Заключительная песня, наверное. Посетители танцуют, пьют. Вот оно. Это веселье. Оно зовет тебя. Вернуться к барной стойке. Потанцевать. А детектив Томпсон тащит обратно.       Нет, он совершенно прав. Главное — это работа.       — Ты вот отлично справился, — скажет Дэниель, как они выйдут из клуба, и глубоко вдохнет свежий воздух. — Я то думал, вот-вот запорю. Я не очень с актерством.       Томпсон кусает себя за язык — чуть не сказал: «Я тоже.» Нет, великое неизвестное, сегодня я точно не откликнусь на твой зов. И завтра, и послезавтра. Знаешь, лучше совсем не зови меня. Не нужно мне этих распутных свобод, и странно даже, что до сих пор меня не вывернуло. Нет, вместо чистосердечного признания он вдруг искренне смеется.       — На стройке! Он работает на стройке, — он снова хлопает Кэмпбелла по плечу. — Пойдёмте. Я видел по дороге сюда круглосуточную закусочную. После вернёмся за машинами.       — Ага. Удивительный мирок. — соглашается Дэниель, улыбаясь. Вот сейчас, прямо сейчас всё даже можно сказать расчудесно. Спасибо, мистер виски и ром. Мы отлично проводим время. Никакого страха смерти или одиночества. — За это и люблю свою работу. Попадаешь всегда в разные места. Видишь разных людей. С разных сторон.       — Кхм, — Стюарт усмехается. — Это занятный способ смотреть на вещи, детектив. Почему бы и нет. Но вы здорово держались там, Кэмпбелл. Приняли почти весь удар на себя.       Нью-Йорк живет и дышит. Сегодня ты ощутил на себе его зловонное дыхание. Ты пропах тонкими сигаретами и женским парфюмом. Сладким, приторно-сладким. На руках налипло ощущение от завязок из искусственного шелка и ощущение чужой талии под корсетом. Каково это, Стюарт? Каково это было? Признайся, самую малость приятно. Но ты был разочарован, ты чувствовал разочарование, оно и сейчас с тобой. Тебе бы хотелось чего-то. Возможно, ты бы хотел, чтобы Блюм отвесила — нет, отвесил тебе пощёчину. Да. Именно этого тебе бы и хотелось, не так ли, Стю?       Закусочная встречает их флюоресцентными лампами и тихим джазом. Пироги крутятся на стеклянной карусели, а протертые диванчики не обещают ничего, кроме того, что и так на поверхности. Именно так ведь все и должно быть в мире. А как же загадка, Стюарт? Как же жизнь, полная сюрпризов (и юбка вздергивается почти до задницы)?       — Нет отпечатков. Пожалуй, это единственное, на что стоит пожаловаться.       — Ммм… — Дэниель кивает, и кладет рядом с собой зажигалку и сигаретную пачку. — Может и не потребуются. Данных достаточно для допроса с пристратием. Позовем этого парня в участок и припрем к стенке.       — Я не ожидал, что скажу подобное, но мне его даже жаль, — Стюарт щелкает языком и машет рукой, подзывая официантку. — Два кофе и по куску черничного и яблочного пирога. Я имею в виду, — продолжает он, снова обращаясь к Кэмпбеллу, — Брин действительно был мерзким сукиным сыном.       Дэниель кивнет задумчиво.              — Да. Это правда. Его жаль. Он несчастный человек. И в тюрьме ему будет еще хуже, много хуже. Буквально ад. И ни одно мое пожелание не сбудется, — он вздыхает. — Но это уже то, что в своей работе я не люблю.       Про тюрьму Стюарт не успел подумать.       — Несправедливо, не правда ли? — он усмехается. — Если бы вы могли выносить собственные суждения, а не обязаны были повиноваться букве закона, как бы вы поступили?       — Не знаю. Наверное поэтому и есть буква закона. Это вообще… Ну, знаешь, запутанный вопрос. Потому что буква закона… Это общественное суждение. И она тоже часто ошибается, ведь так? Мне легче просто тут… Закрыть глаза. И надеяться на суд? Просто искать преступников. Но вовремя умывать руки.       Вместе с едой, что появится на их столах, прорвется и низкий звук — реальность задвигается. Медленно и соблазнительно терзая уши Стюарта. Спроси, детектив. Скорей. Стюарт трет висок и хмурится; нет, сейчас? Действительно сейчас? После такого количества алкоголя? Он даже не выпил кофе, и уже… о, Стю, но реальность ведь неумолима. Она идет, как лавина, ее не остановить, не взять паузу на чашечку кофе. Что такое Мэделин Махони?       Мэделин Махони — или ее призрак — прячется в водяной завесе. Он слышит звук воды — она льется сверху и омывает её тело. Он слышит и пение. Она поет. Ей хорошо быть одной. Она тоже певчая птичка. Но не тоски. А любви. Она продолжает петь. Что-то вроде мотива из легкого романтического фильма. Париж, лето. Или даже Рим. Или море. Что-то не здесь, и нигде. И всё стихает.       Стюарт разочарован. Это не дало ей никакого ответа. Ему, ему. Не ей. Ей ответы и не нужны. У нее есть все ответы. Она наверняка знала, что Брин заполучил ее платье — знала и ничего не сказала, кровожадная сука. Жестокое чудовище с красивой шкурой. Дэниель с любопытством смотрит на него, отправляя в рот кусочек за кусочком прекрасного пирога. Это лицо… Это выражение. Обычно (насколько можно судить за эти дни) после этого наступает приступ его загадочной болезни.       — Всё в порядке?       — Да. Да, простите, — Томпсон хмурится и качает головой. — Просто задумался.       Дэниель кивает. Ну, можно подумать, что либо он ошибся в своих наблюдениях, либо это был не такой сильный приступ.              Он прикроет глаза, и под ними возникнет жемчужное сияние платья. Полные груди и бедра, которые были обвиты им, продолжали смутно влечь. Или те, худые и острые, как у Розы. Плохой мальчик.       Дэниель подумает даже, как бы он мог сам это произнести, как заклинание. Плохая девочка. Плохой мальчик. Это что-то пробуждает внутри и внизу.       Да ты, Дэниель Кэмпбелл, законченный извращенец, если о таком думаешь вот прямо сейчас, сидя напротив своего напарника. Он глянет на Стюарта напряженно, так, будто бы тот мог прочесть его мысли. И что он бы сказал? Стюарт Томпсон, названный брат Мэделин Махони, сообщает ему своими идеальными губами, подчеркнутыми помадой, цвета красного, как на бокале в комнате Брина: «Дэниель Кэмпбелл, какой же ты отвратительный, грязный мальчик. Тебя бы следовало…» О, как он там затянул корсет. Зверь в постели. Идеальный мужчина. Такой, каким тебе никогда не быть, Дэниель Кэмпбелл. Дэниель выдыхает, пряча взгляд.       — Имеет смысл понять, как было купленно платье? И что если, Стюарт… Что если… вспомни помаду — она была ярко-красная, с определенным оттенком, он оделся к мистеру Брину как мисс Махони? Я уверен, что на платье была бирка из химчистки. Но тогда я не придал этому значения. Ты как раз подал идею… Этим барным делом.       Значит, это проклятое платье со временем окажется в хранилище с другими уликами. Кэмпбелл будет стоять, трогать ткань через пакет. Прикладывать к щекам. Почему они не вместе? Не по вкусу Махони?       — Да, — соглашается детектив Томпсон на выдохе. — Да, скорее всего, так и было.       — Надо завтра же пойти туда. В ту химчистку, — говорит Дэниель возбужденно. Наверняка он готов идти и прямо сейчас, но беда — все закрыто.       — Сначала туда. Потом заберем Кроуфорда. Так?       — Так. Если я прав, то ему некуда деваться.       — Остаётся надеяться, что он ещё этого не понял.       Дэниель кивнет.       — Не верю, что говорю это, но… Нам получается справиться с этим делом так быстро, как я бы и не смог представить.       Стюарт улыбается и пожимает плечами, принимаясь за пирог.       — Везение, наверное.       — Такое везение бы не помешало и дальше.       — Значит, нужно просто не опускать планку.       — И кому ты это говоришь? — Дэниель скрестит руки.       — Я не нападаю на вас, детектив Кэмпбелл, — Стюарт покачает головой. — Я хотел сказать, что мы хорошо работаем вместе.       — М…       Держись, Кэмпбелл. Не позволяй ему проникнуть в себя своими самодовольными щупальцами так, будто бы он заполучил тебя. Ты тут сила. Ты тут власть.       — Нормально. Но об этом говорить рано.       И снова по новой, да, Стю? Передавил, пережал, ты не знаешь меры. Сморозил глупость. А ещё по тебе, наверное, отлично видно, что ты расстроился, насколько ты расстроился.              — Что ж, — он допивает одним глотком содержимое чашки и отодвигает недоеденный пирог. — Тогда до завтра, детектив? Встретимся в участке?       У Стюарта разочарованно поджимаются губы и опускаются уголки, едва заметная морщинка появляется между бровей. Он расстроился. Он хотел одобрения или принятия, и ты ему отказал. Нельзя сказать, что Кэмпбелл не в восторге от этого факта. Вот, теперь получил, детектив-звезда? Моего одобрения так просто не получить. Надо работать. Надо работать в поте лица. Надо быть послушным мальчиком. Дэниель закашливается, краснея, и поднимается.       — До завтра.       Уходит он поспешно. И его дорога обратно будет полниться сомнениями и соблазнами. Алкоголь, обретший субъектность, будет зазывать и обещать спокойное забытье или незабываемое приключение. Чертов город. Будь ты проклят, Нью-Йорк.       Дом мягко принимает его в свои объятия. Дом, в котором все выглядит именно так, чем и является. В котором нет места сомнениям, моральным дилеммам и сексуальным извращениям. По пути сюда Стюарт думает о том, чтоб подцепить кого-то в одном из попутных баров, но как только он думает об этом, он вспоминает корсет и мужскую талию. Нет, нет, не сегодня, не после этого. Зверь в постели. Кэмпбелл так удивлённо на него посмотрел. Да, детектив, вы все верно услышали. Я зверь.       Нет.       Нет, во сне.       Нет, во сне шепчет       Во сне шепчет ему Блюм,       Блюм с глазами Кэмпбелла       Блюм с именем женщины из ещё не написанного романа,       Нет, милый Стюарт,       Шепчет ему       И затягивает на нем корсет, и Стюарту тяжело дышать, он задыхается чужим шепотом:       Нет, милый Стюарт, ты просто человек. Так что будь послушным мальчиком и…