Всё было так.

Август 1956 года.

      Руслан не был счастлив.       По-крайней мере по-настоящему счастливым человеком он себя не считал.       Руслан не был счастлив даже в те моменты, когда Матвей, сидя в его мрачной кухне, штопал его брюки до состояния недавно купленных, а на следующий день Руслан мог в них идти на работу. Не был счастлив, когда Дугар каждый год двадцать пятого декабря заваливался к нему в квартиру и пихал в руки дорогой подарок. И Руслан еле держался, чтобы не повиснуть на шее друга от счастья.       Он также не был счастлив рядом с Колей.       В том далёком 1946 году Руслан не пытался рассмотреть черно-белую фотографию ребёнка, который теперь является младшим братом Матвея, отправленную в конверте для писем родителями. Его абсолютно не интересовало, какие яркие у Коли глаза, насколько громко он кричит, и как устаёт мама. Руслан тогда тёр руки о свои брюки и выдыхал пар изо рта, стараясь отогреть ладони, его пустой взгляд был устремлен на разрушенный госпиталь, который собирались отстроить в скором времени. «В скором времени» — переводится как «года через два-три, когда все точно приутихнет», хоть и Руслан требовал восстановления госпиталя как можно быстрее, чуть ли не кидаясь на приехавших важных шишек поглядеть на останки здания.       Руслан даже не пытался подружиться с Колей, и Матвей с Дугаром прекрасно видели это. Потому Матвей, накидывая на плечи чёрное старое пальтишко, передаёт маленькую ладошку шестилетнего Коли Руслану, открывает дверь и уходит в весеннюю прохладу, чтобы купить билеты на поезд и доехать до города родителей. Положить цветы на могилу.       А Коля молча хлопает большими, синими глазами вслед уходящему брату, а после поднимает их на Руслана и пытается увести его к Дугару, чтобы поиграть в очередную интересную игру.       Руслан не был рад, когда Коля пригласил его на выступление в школу. Он не чувствовал себя уютно в окружении родителей, которые вытирали слезы и шмыгали носами, причитая о том, как хорошо играет роль их чадо. Он мог потрепать Колю по волосам и бросить: «ну ниче так, норм сыграл», а после увести в дом Матвея.       Ему не принесло удовольствие посещение с классом Коли какой-то музей, ему было непривычно находиться в компании маленьких, кричащих детей. А детей Руслан не любил, особенно шумных и любопытных.       Сейчас, вдыхая свежий запах скошенной травы и подставляя бледное лицо под солнечные лучи, Енисейский не чувствовал, что здесь его место. Коля, обменявший какой-то стикер на конфету, присел рядом с Русланом и протянул сладость ему.       Руслан бросил на мальчика ледяной взгляд зелёных глаз, явно недовольный нарушением тишины. Он завидовал Коле, его счастливым детством, ведь пока что тот не столкнулся с проблемами суровой жизни. И не столкнётся точно, по-крайней мере не с такими, с какими столкнулся сам Русланом.

Декабрь 1956 года.

      С тем фактом, что Руслану нигде не было места, нигде он не чувствовал комфорта и спокойствия, даже в собственной квартире, парень и его знакомые смирились быстро.       Наверное, единственным местом, где Руслана не волновало абсолютно ничего, а счастье выходило за шкалу нормы, был госпиталь, в котором Матвей работал.       Каждую зиму Матвей являлся в квартиру, которую делили Дугар и Руслан вместе, с Колей под руку и передавал ребёнка на поручение этим двоим. Командывал, что бы отвели Колю в школу, забрали, накормили, помогли с уроками и дождались Матвея. Оставался он немного дольше положенного на работе, заваленнный кучей документов, которые в срочном порядке надо было проверить и заполнить, а к завтрашнему утру сдать главе больницы. Первый этаж больницы, где размещались в основном туалеты, вахта старенького дружелюбного сторожа и кабинеты медсестёр и медбратьев, был в те моменты тих и пуст.       Руслан, уставая от болтовни Коли с Дугаром, которые старались не шуметь и давать ему отоспаться, бегал к Матвею. Натягивал шубу или пальто, шапку по самые глаза надевал и бежал до другого района с распахнутым верхом. Снег осыпал его с ног до головы, руки замерзали обычно катастрофически даже в перчатках, но ничто не могло сравниться с теми суровыми зимами, когда тёплую шинель или хоть какую-нибудь тряпку, напоминающую греющие перчатки, считалось чем-то божественным.       Сторож, привыкший к поздним визитам Енисейского, дружелюбно помахал. Конечно же, как всегда не получил на ответа, даже не удосужился взгляда зелёных глаз, но не обижался. Знал Руслана хорошо — так он думал. Улыбался доброжелательно, выдавая ему ключи от гардероба, где гость мог оставить собственные вещи, даже если снежинки, расстаяв, могли накапать лужу на сероватую плитку.       Размеренные, не спешные шаги раздавались по этажу. Стук каблуков зимних ботинок оповещал о своём приближении. Казалось, что Матвей за все это время успел научиться распознавать людей по шагам: у Руслана были ленивые, громкие, при плохом настроении тихие, еле слышимые. «Привычка прошлого» — убеждал себя Матвей. У Дугара широкие, слегка шаркающие, громкие. У Коли короткие, звонкие. У медсестричек торопливые очень, вечно спешат они куда-то, цокая балеточками на маленьком каблуке.       Дверь тихо открылась, и в проёме появилась знакомая высокая фигура: худощавая, со спутаными рыжими, почти красными, волосами. — Руслан, — вздыхает Матвей. — Какими судьбами? — А что? — Руслан нагло проходит в кабинет, закрывая за собой дверь, не забыв выглянуть в коридор и оглядеться — ещё одна привычка. Он медленно, покачивая бёдрами, словно модель на подиуме, подходит к Матвею и снимает с него очки, надевая себе. — Нельзя тебя навестить? — Ты никого не навещаешь, Руслан, мы все знаем, что тебе «ни до кого нет дела.» — Матвей улыбается слабо и тянет руку за очками.       Но Руслан ловко увиливает и садится на стул, стоящий на другом конце рабочего стола. Он поправляет оправу очков и делает вид, будто заинтересован ковырянием заусенцев. — Какого ты обо мне мнения? — Дует губы наигранно. — Хорошего, не волнуйся. Хорошего. — Матвей нависает над рыжеволосой фигурой, подцепляет пальцем чужой подбородок, приподнимает его. Улыбается хитро, приближается и выдыхает в губы: — Будь добр, отдай очки. Пожалуйста.       Енисейский, знающий, что Матвея лучше не злить, сглатывает и закатывает глаза, не забыв раздражённо цокнуть. Снимает с себя очки и аккуратно передает их Матвею, отпихивая того от себя. — Да подавись ты, они мне нахуй не сдались. Матвей смеётся и надевает очки. Проходит к своему стулу и садится. — Рассказывай, что тебя тревожит? — Меня? — Руслан указывает на себя. — Меня-то ничего. — Что ж ты тогда ко мне в госпиталь каждый божий вечер бегаешь? — Матвей выпремляется и расправляет плечи. — Руслан, — заботливо зовёт его он, — я твой друг, я хочу тебе помочь. Расскажи мне, что тебя беспокоит, я единственный, кто сможет помочь тебе. Доверься мне. — Матвей, закрой рот к ебеня матери. — Вскакивает Руслан с криком. — Мне твоя помощь не сдалась вообще. Ты мне даже не друг, я просто так пришёл сюда, делать нехуй, вот что. — Громко топая, он направляется к выходу. — Нет у меня никаких проблем. На себя посмотри, умник. — Парень выходит, хлопнув дверью.       Матвей качает головой. И так всегда. Почему он просто не может рассказать?       Руслан тем временем вдыхает полной грудью, осознавая, что наверное сильно завёлся. Да пошёл он куда подальше, кем себя только возомнил этот Матвей?       Запах спирта и свежих бинтов, лекарств, разных таблеток ударяет в нос и заставляет плечи опуститься. Руслан долго молча дышит, отдав всего себя воспоминаниям. Успокаивается довольно быстро, на лице расцветает задорная улыбка, и Енисейский бросается бегать из угла в угол по этажу, пронзительно хохоча. Захватывает в это непонятное, знакомое путешествие по больнице в счастливом бреду сторожа, и они оба кружатся, не заботясь ни о чем. Глупо, но смешно. Идиотизм, но весёлый. Совершенно не адекватно, но радостно так, как не было никогда в жизни Руслана.

Сентябрь 1957 года.

      Свет луны падает на растеленный жёсткий диван, ставший за долгое время лучшим местом для сна. Дугар лежит на краю, Руслан у стены. Повернулись спинами к друг и другу посапывают. В другой комнате ночует Коля, напросившийся у старшего брата в гости к ним. Ночь вполне спокойная, но во втором часу Руслан в ужасе распахнул глаза.       В животе затянулся слабый тревожный узел. Попытки уснуть не окончились успехом. Казалось, ничего не могло испортить этот момент.       Но раздаются тихие шаги, и пол скрипит под весом человека. В проёме стоит маленький тёмный силуэт. Руслан тихо переворачивается на спину, щурится, но замирает. Усердно пытается сделать уснувший или хотя бы мертвый вид, но фигура приближается и залезает на кровать, размещаясь между ног двоих мужчин. — Руслан, — шепчет Коля. — Дугар? — Зовёт он и другого спящего мужчину. — Дуга-ар, Руслан. — Мальчик трясёт их, произносит имена громче, и Дугар просыпается. Руслан подавляет вздох раздражения и усталости. — Коль? — Сонно хрипит он. — Ты чего не спишь? — Уснуть не могу. — Пищит он. — Хочу, что бы вы рассказали что-нибудь. — Ладно, пойдём я тебе сказку прочитаю. — Дугар собирается встать, но Коля останавливает его. — Мне уже одиннадцать лет, какие сказки, дядь Дугар? — Какие мы взрослые. — Язвит Руслан, а после сожалеет об этом. В партизаны с ним — идти на верную смерть. — Дядь Руслан, расскажи что-нибудь. — Просит Коля, елозя.       Енисейский садится, пытается разглядеть мальчишку в темноте. — Мне нечего рассказывать. — Отмахивается он. — Дугарище попроси лучше. — Я хочу услышать про войну. — Перебивают его смело. — Дугар уже рассказывал свою историю. Твоя, очередь.       Узел тревоги в животе затягивается туже. Руслан сглатывает подступивший к горлу комок. — Ну, все было так: в танках жарко жуть, дышать нечем. Грохот стоит везде, зимами холодно. Голод был жуткий. Танки стреляют так, что некоторые до конца жизни глухими оставались. Кормили перловкой, хлеба давали немного. — Не пытаясь связать предложения спешно говорит мужчина, пока ребёнок не останавливает. — Я хочу услышать то, через что прошёл ты. А не то, что можно прочитать в любой книжке. Дугар касается плеча Енисейского. Сам он сглатывает, ощущает, как все тело лихорадочно дрожит. Воспоминания нахлынули огромным потоком. Все тараканы выбежали.

Ноябрь 1942 года.

      Анечка Камская — медсестра в их команде, ставшая близким другом всей роте за короткий срок, — раздобыла сахару и немного заварки. Сегодня пировали: вместо нагретой воды можно было чаю сладкого выпить. Юра Татищев кривился, вредничал, пить отказывался, говорит: «не надо ничего, сами грейтесь, сами отведайте вкусного, я-то обойдусь, а вам полезнее будет.» А сам сидит худющий, бледный как поганка, с глазами уставшими, замученными, с мешками под ними тёмными-тёмными. Порой смотришь и не понимаешь — как его в танк-то посадили? Как на войну вообще пустили? Руслан замахивается и даёт подзатыльник Татищеву, чтобы не выебывался и пил, все сыты по горло его «вам нужнее», «мне не надо», скоро ноги держать совсем перестанут, упадёт малый, воевать не сможет. Так и подстрелят, упаси Боже. Костя Уралов косо поглядывает на парней и качает головой разочарованно. Устал уже от вечных придирок и драк этих двоих. Аня замахивается на них какой-то тряпкой грязной, и парни замолкают, сидять обиженные на друга, чай попивают да хлебом закусывают — опять-таки повезло, Анечка-красавица наткнулась и поделилась.       Завтра день тяжёлый, направлялась их рота к Ленинграду, блокаду разрушать, жителей спасать. Немцев там не считать, ведь день да следующее утро — серое, хмурое, настороженное, как и сами парни, желали все удачи друг другу, командир по несколько раз повторял план действий.       Руслан, сидя в грязном танке, сгорая от душноты и жары, слушал указания командира танка, коим являлся Костя. Серьёзному парню, ответственному, широкоплечему и смелому отлично подходила эта роль. Голос у него громкий, говорит чётко, а работать приятно. Не прикрикнет, не осудит, лишь коротко недовольно посмотрит и приказ следующий даст.        В отличие от Юры и его вечных возмущений. То головой ударится, что аж мат на мате стоит в танке, то под руку бубнит, то ещё что расскажет. Сейчас, на удивление всем, тот молчал.        Костя заметно нервничал, кусал губы, поглядывал на черную макушку непривычно молчаливого Татищева. Руслан косился на них обоих, громко кричал, когда выстрел проходил точно в цель, и команда одерживала маленькую, но победу, по-крайней мере над танком фашистов. Разряда обстановку как мог, подъебывал Юру, старался создать эффект повседневности, а сам жутко стрессовал. — Юра, — командует Костя. — Заряжай. — Есть! — Кричит Татищев в ответ и принимается исполнять приказ.       Танк встряхивает, и в этот раз Енисейский ударяется о что-то головой, шипит, копирует Юру. Костя решает не ждать, когда тот успокоится, даёт поручение. — Руслан, стреляй! — Руслан пытается собраться, руки дрожат, перед глазами кровь разбитого лба. — Стреляй, блядь, пока не взлетели к черту!       Руслан шипит, кое-как справляется и стреляет. Костя что-то бубнит под нос, Юра с каждой секундой все дерганее и дерганее. Танк встряхивает, они едут и дальше. Рукавом гимнастерки Енисейский стирает кровь с лица, вздыхает, продолжает принимать участие в управление танка.       На горизонте резко становится чисто и тихо. Никого не видно и не слышно. Ехать дальше — страшно всем. — Может выйдет кто-то с пистолетом, проверит там? — Предлагает мысль свою Руслан. — Ага, а пистолет ты из жопы своей достанешь, да? — Злится Юра, явно недовольный этой затеей. — Пиздец ты не образованный, отличить жопу от сумки. — Руслан достаёт из своей почти развалившейся сумки пистолет и протягивает ему. Юра вскипает, не берет в руки, отпихивает его. — Вот ты и иди. Твое же оружие. — Ага, сам иди, раз умный такой.       Юра ударяет кулаком по стенке танки кривится от боли. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то вылезет из танка, лишь бы проверить, есть кто-то снаружи? Ты с ума сошёл? Что за дебил согласится на такое, это же вообще не безопасно и… — Я пойду. — Строгий голос Кости прерывает Юру, и Татищев глядит на друга удивлённо.       Руслан сглатывает. Но знает, что ничего плохого не случится особенно с Ураловым. Молча отдаёт в руки пистолет и провожает его взглядом. — Если Бог есть, то попроси у него для меня счастливую жизнь! — Шутит Руслан, но никто не оценивает.       Костя открывает люк танка, высовывается осторожно оглядывается. Медленно вылезает полностью, ступает по танку осторожно, лишь бы ничего не сломать. Спрыгивает на землю, пистолет перед собой и на готове.       Раздаются выстрелы, звуки перестрелки. Тело Кости пробивает несколько пуль, и он падает лицом в землю, захлебываясь своей кровью и задыхаясь. Боль пронзает все тело, сил не хватает даже на пару вдохов, не то что на слова или крик.       Юра, широко распахнув глаза, закрывает грязные ладони в темные, спутанные волосы. Сгибается и держит в себе крик. Тяжело и больно, словно не Костю сейчас пробили несколько пуль разом, а Юру. И попали сразу в сердце, разбивая его вдребезги. Глотая слезы, шумно дыша, он выскакивает из танка. Руслан успевает схватить его только за штанину, отрывает кусочек поношенной ткани, когда Юра предстаёт перед немцами без всего: без оружия, без защиты, высовывается, и пули проходят прямо в него.       Анечка, наблюдавшая за сеим происшествием из военной машины позади танка парней, выскакивает, крича что-то водителю. Руслан успевает услышать только имена павших замертво друзей, всхлипы и ещё одни выстрелы. Тело рыжеволосой Анечки, склонившейся над бездыханными тела и друзей и роняющей слезы на их пыльные гимнастерки, падает рядом.       Это вина Руслана. Зачем он предложил эту ебанутую в край идею?

Сентябрь 1957 года.

      Руслан встает и толкает Колю, сидевшего на краю дивана и слушающего истеричный рассказ Руслана. Он забегает в туалет, не в силах терпеть, склоняется на коленях перед унитазом и, дрожа, выворачивает желудок. Глотает слезы обиды, разочарования, боли. Это была его вина, Руслан не сделал ничего, чтобы спасти друзей. Он затеял это все, он привёл единственных близких и любимых людей на смерть. Пальцы зарываются в волосы, вырывают их клочьями.       Кто-то догоняет его, закрывает дверь и опускается рядом. Прижимает бьющегося в истерике Руслана к себе, пытаются оторвать руки от волосы, успокоить, гладят по спине, шепчут на ухо слова успокоения.       Дугар не успевает вытирать льющиеся из глаз слезы Енисейского, Руслан не успевает закрывать свой рот, чтобы не ляпнуть лишнего. Высказывает все, захлебывается, задыхается чувством вины и кашляет. Большие и шершавые ладони берут лицо Руслана в руки, заставляют посмотреть на Дугара, прямо в глаза. Уже не сопротивляется, плачет, шмыгает носом, трясётся весь. — Почему ты не говорил, что не забыл молодость? — Осторожно начинает Дугар. — Ты же знаешь, что её тяжело отпустить. Почему не сказал? Мы могли бы помочь. — Я не хотел казаться слабым. — Всхлипывает Руслан, утыкается в широкое плечо Дугара, смачивая спальную одежду своими слезами. — Не хотел, что бы вы считали меня слабым, что бы таскались со мной и моими загонами, потом ещё и этот Коля появился, вам явно было не до меня, я думал, что отпустит и пройдёт само, все наладится, надо забыть, молчать, не ворошить прошлое, но... — Тараторил Руслан, под конец не выдержав и заливаясь слезами по новой, сжимая края футболки Дугара в пальцах. — Руслан, ещё не все потеряно. — Он гладит его по голове, по спине, прижимает к себе дрожащее тело мужчины. — Что случилось, то случилось. Они не держат на тебя зла, я уверен. Прошлое тяготит, оно никуда не исчезнет, тебе только станет легче, но ты в силах все изменить. Мы в силах это сделать. — Руслан обнимает Дугара, впивается больно пальцами в бока. — Ты только не молчи и говори нам, мы же твои друзья.

      «Если Бог есть, то попроси у него для меня, счастливую жизнь.» — Последнее, что сказал Руслан Косте, перед тем, как тот умер. Последнее, что выбесило Юру перед его же смертью. Последнее, что Анечке слышать не требовалось, но потом она умерла.

      Руслан помнил их:        Юра тихо курил в тайне от всех, делился дешёвым табаком с Русланом. Пусть и обещал себе бросать эту зависимость вместе с Костей, а Ане не губить здоровье, все равно сбегал по ночам в далёкое поле, покуривая табак и слушая тишину ночи. Юра пах хозяйственным мылом, тем самым говняным табаком и мятным парашком, порохом.       Все видели характер Кости, все чувствовали напряжение, стоя с ним в одном строю. Но с Юрой и Аней был он мягок, иногда матерился, смотрел нежно, улыбался и смеялся часто, чего не позволял себе на глазах у других. Пах он приятнее Юры: какое-то ароматное мыло, свежескошенная трава, тот же порох и тепло. Это не описать словами — просто тепло. Его запах не услышишь, не вдохнешь, его остаётся только чувствовать.       Аня заботиться о мальчишках старалась, души в них не чаяла. Ругалась, правда, много, что не аккуратные, они вечно в разгар битвы лезут. Вот помрут — как она без них, куда деваться? Твердила все, что войну пройдут и жить долго будут вместе. В ее выдумки верел, наверное, только Татищев, и то с трудом. Не может все так радужно быть. Духов у неё, как у девушки настоящей, не было — война нынче, не до них тогда было. А ей и не нужны были они: запах таблеток и хозяйственного мыла успокаивал, запах металла витал в воздухе, стоило Ане подойти. И сколько бы она не старалась отмыть его, вывести — так все тщетно.

Оказывается, Бог есть.

      Иначе Руслан не может объяснить то, от чего жить стало так легко и просто? Он не скрывает своей скуки про мёртвых друзей, отпускать начинает прошлое, зависть свою Коле показывает, и они вместе сидят, решают, как бороться и что делать. Все ещё стыдно просить помощи и рассказывать о чем-либо, но Енисейский старается исправиться.

Руслан был счастлив.