You

День сегодня был крайне ужасным. Все самое светлое как будто нагнетало атмосферу, топило этот мир в кручине, завязывало на тонкой шее красный хрупкий бантик. Становилось так паршиво от этой свинцовой тяжести. Черный диск солнца не грел, казалось, испепелял все живое, пытался выжечь конкретного человека, как лазер выжигает платы для роботов на его предприятие. Ветер терзал свободные рукава его рубашки, подол пиджака и брючины. Он точно хотел оторвать мужчину от земли, унести его ввысь, а потом бросить с этой чудовищной высоты обратно. Хотел поиздеваться над ничтожно маленьким по своей природе, но не сути человеком. Все этого хотело. Танец был плавным. Дима никогда не пробовал вальс в своем исполнении, желания особо не было, но это раннее утро взяло его сознание под свой контроль. По радио шуршал Щелкунчик Чайковского, движения его были плавными и грациозными, он ловко переставлял ноги, держал руки ровно на весу. Тело Сеченова так грациозно кружилось, чувствовало каждый звук и мелодию, казалось, в какой-то момент они стали единым целым. Остренькие лучи выбивали панорамные окна их квартиры, проникали вглубь неё, падали на двух мужчин, делали их обособленной от остального мира частью. Михаэль жмурился, перебегал от одной части кухни до другой. В сковороде шкварчало масло и яйца, кипел чайник, обдавая большими клубами пара стену рядом с плитой. Это ранее утро было гораздо оживленнее многих, которые они проводили вместе. В момент ему показалось, что все вокруг них замерло. Время остановило свое скоростное движение, позволило ему насытиться этим мгновением. Он обернулся. Дима танцевал, нет, поддавался плавному потоку телодвижений, смотрел на него. Последнее вращение и Сеченов остановился. В глазах у него искрилась радость, а в теле орудовала бодрость, Шток видел его таким редко. Они молчали. Академик ступал тихо, так осторожно, будто боялся спугнуть человека перед собой. Руки у него тоже действовали осторожно, никогда не делали больно, специально для Миши предпочитали метод пряника. Убирали темные кудри, спадающие на глаза пушистыми облачками. Губы сухие, оставляли жгучие следы на его лице. Глаза Михаэля почему-то слезились. Влажная тряпка мочит чёрствые руки, морозит кончики пальцев. С её краев стекает вода, бежит и сползает по вертикальной поверхности гранита. Камень пыльный, снизу грязный от дождей, которые копьями воды врезались в землю рядом. Перед глазами какая-то невообразимая пелена, не дающая увидеть мир четко. Щеки отчего-то чешутся, а в горле стоит тяжёлый ком. Дима опускает руки в ведерко с ледяной водой, шипит от боли в пальцах и пуще прежнего трет чертов камень. Сеченов часто думал о своих чувствах. Каждый раз, когда Миша спал на его груди, клал свою ладонь в ладонь старшего, стопроцентно доверял ему, целовал, пока чужие злые взгляды не наблюдали этой картины, ощущал на всем своем теле бережные прикосновения, ласкающие его душу, Дима думал о своих чувствах. Знал ли Михаэль как сильно его любят? Одной ночью, когда каштан чужих волос трепал нос академика, он нашел ответ. Знал. Знал, но не догадывался о том, что это была даже не половина. Любовь томилась в его груди, в один момент заполнив весь сосуд его тела, залив собой органы, сделав его чувственно хрупким. Он бы хотел показать это Мише, вывернуть себя наизнанку, открывая миру и любимому человеку свой внутренний мир, но ограниченность человека всегда портила этот кульбит. Он делал все, что мог для счастья в его руках, но хотел бы сделать больше по-возможности. Подобная мысль вгоняла его в краску стыда за узость возможностей своего существа. Руки рвут сорняки, мирно растущие в течение года на небольшом участке земли. Тонкие листы осоки, в близи напоминающие пластинки с полосочками, режут ладони, заставляют кровоточить. Непонятная агрессия охватывает его тело, заставляет рвать траву с новой силой. В душе вместо привычного цунами из липкой, немного навязчивой, но не менее теплой любви, простирается дыра. Размеры её, пожалуй, столь же необъятные, как и груз потери кого-то важного. Кого-то, кто когда-то смог перевернуть прошлые жизненные устои профессора, зачать, а затем взрастить новые, в корне иные, гораздо более человечные и важные. Корни остаются в земле. Придется приходить сюда из раза в раз, срывать новые стебли, безжалостно лишать их короткого существования, надеяться, что эта пытка когда-нибудь да закончится. Они умели разговаривать. Говорили и слышали друг друга, предпочитали заменять громкие ссоры с битой посудой и скандалом на весь дом тихой беседой на диване. Выдавали друг другу свои терзания, ранившие хрупкий психологический мир человека, а затем мазали эти порезы своими чувствами, как мажут кожу Пантенолом. — И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать, — рука академика треплет чужое плечо. Голова Михаэля покоится на чужом, мирно слушает приятный голос любимого, читавшего с особой ценностью лирику голоса революции.- Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа, — поцелуй приходится куда-то в макушку, сопровождается громким чмоком. — Он писал так чувственно, жаль, не был любим по достоинству, — немец говорит без акцента, в голосе чувствуется толика грусти. — Не переживай, мой ангел, последователи выстроят его цитатами свой лучший мир, — руки переплетаются, скрепляются узами самозабвения, как в доказательство сказанных ранее слов. Объятия всепоглощающей грусти и тоски, в которые Дмитрия Сергеевича пихнула жизнь, оказались для него губительными. Они перекрыли ему кислород, обрубили надежду на спасение. Вытерпеть их бесконечную муку казалось самой страшной пыткой. Словно Понтий Пилат, он видел во сне лишь один сон, спасающий и добивающий его одновременно. Михаэль, его милый Миша в нежных объятиях, там, где он и должен быть. Переступая выход кладбища, он изнывал от адского солнца, ветра и одиночества. Надежда скорейшей встречи с гер Штокхаузеном никогда не покидала его.