Тотем

Храбрый маленький Игорь всегда умудрялся найти себе приключений. То по льду ещё неокрепшему на спор пройдётся да едва не утопнет, то в улей к пчёлам диким руку сунет, разозлив целый рой. И будто бы мало было этого, учиться не желал совершенно, мол, зачем ему грамота та, коли он охотником стать хочет? Это не отец, что целый староста, ему знания да разумность нужна. А Игорю оно всё пустое! Ему бы занятий, что силу да стойкость тренируют, а для того сталкиваться с опасностями надобно. Следуя убеждениям своим и жил маленький Игорёк, ни папу Федю не слушая, ни отца своего, что лишь временами по папиному велению к сыну вечерами в комнату заходил, да принимался говаривать о том, как полезно много знать, да учиться уму разуму. — Много будешь знать, худо будешь спать! — отрезал мальчонка и с особым усердием принимался из палки своей копье точить. Рыбу хотел ловить из реки, да удочкой скучно было. Разводил тогда отец руками перед папой, да уходил на кухню, а папа вздыхал грустно и тоже уходил, чтоб не мешать сыну. Твердолобый он был, весь в отца своего, и знал, что родители его гордятся им, просто волнуются лишний раз почём зря. А то не одобрял Игорь, чай не маленький, чтоб до сих пор в гнезде родительском прятаться. Уж десятый год стукнул. Да и энергии было в нём так много, что искрила и переливалась она через края, не уследишь, и пар из ушей пойдёт, потому и лез Игорь везде, где мог. И в день, когда о медведе близёхонько к деревне их один из мужиков сообщил, не отличился Игорь особой усидчивостью да послушанием. Куда там! Пуще всех медведя смотреть помчался, ведь когда ещё в жизни настоящего медведя увидеть посчастливится? Да пока собирал отец мужиков посмелей да покрепче, бежал его сынишка уже к лесной полосе быстрее ветра. Успеть! А то уйдёт ведь! Едва не спотыкаясь босыми ногами, да камни перепрыгивая, примчался мальчишка к лесу, да обомлел. В самом деле медведь! Настоящий, живой и большой такой, что и руками его не обхватить, не измерить линейкой школьной, деревянной. Брёл медведь вдоль леса, да принюхивался, будто искал что, а когда мальчишку почуял, взглянул в его сторону умными глазами, да к земле мордой приник. Думал было Игорь уж в деревню возвращаться, с друзьями делиться увиденным, да скорее с собою звать, чтоб тоже на медведя поглазели, выпрямился тот вдруг да к нему направился. В глаза зверю Игорь не смотрел, выучен уже был, что чуют звери страх да угрозу через взгляд прямой, да любопытство пожирало его, потому не смотреть не мог. Страха не было. Не опасным выглядел медведь. Стало быть, тоже любопытно ему, что Игорь за зверь такой, оттого и брёл поближе. Смотрел Игорь да сам пару шагов к медведю сделал бесстрашно. Тот остановился в паре шагов, вновь голову к земле склонил, да носом большим в ладонь мальчишескую ткнулся. Охнул Игорь, отшатнувшись невольно. Это где ж видано такое, чтоб зверь дикий так вёл себя? Али мёда запах почуял от руки его, что за завтраком Игорь у папы выпросил? Нахмурился Игорь, раздумывая, отнял руку от носа чужого, да отошёл. Не знал, что от медведя ждать, коли захочет, зубами мощными и отгрызть руку сможет ведь. А медведь смотрел на него ясными глазами, ни звука не издавал, не пугался и не собирался защищаться. Потянул тогда мальчик ладошку свою к морде зверя, по шее мощной погладил, мех густой да жёсткий потрогал. Тёплая, добротная шкура у медведя. Такую бы папе на тулуп тёплый хорошо было бы, второго ребёнка ведь носит, а самый сложный период на зиму как раз придётся. Но покачал головой Игорь, вздрогнул, как услышал окрики взрослых. — Игорь! Отойди от него! Скорее, окаянный! — перепуганно и зло кричали взрослые наперебой, шмаляя дробью в воздух, отпугивая медведя громкими звуками. Да зафырчал Игорев друг новый, мальчику руку лизнул и отошёл лениво, медленно в лес. Прибежали мужики к ним, стреляя зверю вслед, руки отцовские Игоря за плечи взяли, потрясли. Зарычал отец зло, выговаривая за безрассудство. Да смотрел Игорь медведю вслед, волновался. — Не убивайте его! Он хороший! — что есть мочи закричал он, на отца взглянул такими жалостливыми и просящими глазами, какими с пяти лет уже не посмотрел ни разу. Вытянулось лицо Константина от удивления, не понимал он поведения сына. Отчего не испугался, отчего не сбежал, как его учили? Обнял тогда отец сына, к груди сильной прижимая. Перепугался за Игоря мужчина, а Игорь вырвался, всё кричал вдогонку мужикам, да те уж в лесу скрылись, не слышали его. — Сбежал, — от досады треснув по дереву ногой, зашипел один из мужиков, из лесу выходя. Улыбнулся Игорь и к отцу прижался на радостях. Спокойнее на душе стало. Значит, выжил медведь, авось свидятся ещё.

***

Мечтательным был Дима. О приключениях мечтал, о морских путешествиях и пиратских сокровищах, о победе над акулой с острыми зубами в два ряда, и, конечно, о спасении какой-нибудь милой зверушки из лап плохих людей. Играл он во дворе, размахивая палкой, то как конём своим верным управлял, али мечом праведным сражал злодеев. И хотелось ему не славы, не богатства, а эмоций пылких, мира повидать да людям честным помогать. Хвалила его мама, по голове гладила, улыбаясь ласково, папа говорил, что хорошего человека вырастили. А Дима улыбался им довольно, сестру за руку брал и во двор тащил вновь спасать и сражаться. В школе у него друзей много было. Рисовать он любил и хорошо это делал, а потому пользовался популярностью. То один мальчишка нарисовать попросит, то другой, и девочки, конечно, просили. И их рисунки Диме рисовать нравилось боле всего. Просили они цветы али котят милых, и было хорошо воображать очередного котёнка да придумывать название необыкновенному цветку. И хорошо было сидеть с Юлькой после уроков и вместе рисовать. Юля тоже хорошо рисовала, только вот в последние два месяца ходила грустная, и не рисовала ничего, а читала книжки какие-то. И как бы Дима ни пытался подругу растормошить, не признавалась. Знал Дима, что горе в её семье случилось, знал, какое, но хотел с Юлей поговорить. Авось ей получше станет, коли она другу выговорится? Но Юля не признавалась. До тех пор, пока однажды после школы не позвала Диму с собой. — Ты животных разных любишь, я знаю, — шелестя голосом, словно ветром в листьях, сказала Юлька, крепко держа его за руку, будто он сбежать мог. — Ну, люблю, Юль. А куда мы идём? — улыбнувшись подруге, пытаясь хоть своими улыбками хоть немного поднять ей настроение. Не работало. — К речке. Я тут неделю назад таких животных увидела... Если они и сегодня выйдут, тебе точно понравится, Дим. Они прошлись вместе от школы по деревне, около небольшой хлебной лавчонки тёти Тамары свернули по тропке влево и вприпрыжку спустились по склону, проходя в редкий лесок. Путь к реке занимал всего-то минут пять, так что скоро они оказались у реки. Плавать было уже поздно, холодно, даже комары и мухи уже попрятались, так что здесь совсем никого не было. Со дня на день первый снежок упадёт, как-никак. — Вот здесь сидела, а они из лесу вышли. Сова прилетела и олень. Красивые такие, — указав пальцем в сторону леса, рассказала Юля и они сели рядышком на поваленное бревно. Юля достала из сумки пару конфет и яблоко, вручила половину конфет Диме, а сама принялась грызть яблоко. Так и сидели. Дима слушал шорох речки, ветра в листьях и Юлин хруст, жевал любимую ириску. А потом они поменялись. Протерев жёлтый яблочный бок, Юля протянула половину ему и зашуршала фантиками, мусор убирая в сумку. Сколько они так сидели, Дима не смог бы сказать. Но уже до костей продрогнув, он поднялся с бревна и запрыгал с ноги на ногу, подул на подмёрзшие даже в варежках ладошки. — Может, пойдём уже, Юль? Может, они уже здесь были сегодня и больше не придут? — Ну... Я тоже уже замёрзла, но, а если они придут? Они точно стоят ожиданий, Дим. Давай пока поиграем? Игры немного согрели замёрзших детей, вот только долго так мёрзнуть всё равно было нельзя, а потому скоро Дима всё же подхватил свою сумку со школьными принадлежностями да потянул подругу прочь от речки. Замёрзнет она скоро, рыбаки выйдут на прочный лёд, сделают прорубь да будут рыбу ловить. Папа Димы тоже пойдёт, закутается получше в тулуп, валенки самые тёплые свои наденет, да выйдет с утра пораньше в темноту леса. Отчего-то покоя Юлькины звери не давали. Так что после школы вновь они собрались к речке, не сговариваясь одевшись потеплее да взяв с собой побольше перекуса. Сидели словно в засаде хищники, что выжидали удобного времени для нападения на ничего не подозревающую жертву. И можно было вообразить, что так оно и есть, а потому они даже ни слова друг другу почти не говорили. Чтобы всё было скрытно. Ни на второй, ни на пятый день не объявились звери, и скоро махнула Юлька рукой. С новой силой в книжки зарылась. А Дима отчего-то не растерял надежды. Наоборот, когда Юлька в который уже раз отказалась идти, собрался и пошёл сам. Авось удастся увидеть тех животных, о которых она говорила и нарисовать? От этих мыслей уже в зобу дыханье спирало, так восхитительны были те мысли. Нарисовать настоящих диких зверей! Из леса! Оленя или сову, неважно. Маме наверняка понравится, и папа оценит. Долго ли сидел мальчик, али нет, а холодать начало, подмерзали ножки, ручки, щёку уж покраснели от холода. Вся провизия успела кончится, и расстроился Дима. Может, и вовсе придумала Юлька зверей этих? С горя что только не придумаешь, чтобы развеселить себя. Но плохо так думать было, обвинять подругу тем более. Потому и не стал Дима думать об этом. Засобирался, сложил обёртки в сумку, бумажную упаковку, в которой бутерброды лежали, да поднялся с бревна. Потянулся мальчишка, размял ноги, засидевшись, и вскрикнул тихонько, заслышав хруст веток неподалёку. Кто-то подкрадывался к нему из лесу. Тихо так, будто спугнуть боясь, но оттого ещё пуще пугая. Напрягся малыш, задрожал, сумку к себе прижимая, отступил, уж думая бежать что есть сил. Да только вышел из-за деревьев, ветви еловые рогами раздвигая, гордый грациозный олень. Стукнул он копытом о земь, поклонился, голову к земле склонив, и подошёл к мальчонке величественно. Совсем как в рассказах Юлиных! Вздохнул Дима завороженно, потянулся к оленю бесстрашно и с позволения его по носу погладил. Олень не боялся его, да гладить позволял, только вот задерживаться не стал. Ткнулся пару раз мордой в ладошку мальчишескую, да назад принялся поворачивать. Совсем не хотел оставаться, чтоб Димка его нарисовал. — Постой! Я и тебе угощение принёс! Дай мне нарисовать тебя, — не отставая от оленя, засеменил за ним Дима, да принялся в сумке спешно рыться, чтоб морковки кусочек, в платочек завёрнутой, достать. Да только словно спрятался тот, совсем не хотел находиться, а олень всё дальше уходил, уж и за деревьями почти скрылся. А как подошёл к кромке лесной мальчик, обернулся на него, да строго в его сторону боднул, словно ходить за собой запрещая. Копытом вновь топнул, да направился через деревья. Миг и скрылся он в лесу, оставив Диму одного у речки подмёрзшей. Уж и ледок тонкий на ней образовался, засыпала природа, скоро и Диме вот уж восьмой годок пойдёт, а он впервые живого дикого оленя увидел.

***

С малых лет была Юля любознательной, да лезла везде, где не прошено. Проходила по деревне молва, что председательская изба погорела, бежала туда Юля, карандаши бросив, да в самую гущу событий пробираясь. Юркая да наглая, она улыбалась в лицо ругающимся взрослым, страха не ведая. Да и какой страх, если в безопасности она, под защитой взрослых? Бабушка её не последний человек на деревне, а отец и вовсе шаман! Коли видишь несётся по деревне рыжая бестия — случилось чего интересного, подождёшь часок, уж и сам узнаешь, а коли за ней пойдёшь, приведёт в самую гущу событий. И никакое событие не проходило мимо неё, даже корова если телиться начала у кого, прибегала Юлька. Гладила животное, глазела с любопытством, и сразу на душе становилось покойнее от этой детской непосредственности и милости. Всех Юля любила, и паучков, и псин дворовых, что лаяли ей вслед, тревожа других псов. Угощала, бывало, со всеми детьми дружна была, не видели никогда её ругающейся или недовольной, всем помочь старалась. Хорошая она девочка, никто против неё и слова плохого не мог вымолвить, язык не поворачивался. И училась прилежно, не заставляла родителей краснеть, многие её в пример ставили своим детям. И отличница, и красавица, и умница Юленька в одночасье лишилась всего. Спеша поздним вечером домой, задержавшись с подружкой Лерой в гостях, она совсем не подозревала, что так скоро предстанет пред её глазами. — Юленька! Зайди ко мне, дорогая! Я что-то старая совсем стала, не могу найти очки! — вдруг выглянув в окно, раскрытое нараспашку, позвала её баб Люба. Подслеповато щурясь, глядела она на девочку пристально, натянуто улыбаясь да сжимая подмышкой старый весомый том. — Дак они ж у вас на шее висят, баб Люб! — мелодично рассмеявшись, Юлька потыкала себе в ключицу, наглядно показывая, где очки старушки. На несколько секунд улыбка на лице женщины померкла, она взглянула на свои очки, будто впервые видела, задумчиво пожевала губу, и вновь улыбнулась, ещё шире и любезнее. — А, да... Спасибо, Юленька, чтоб я без тебя делала. Зайди ко мне, милая, я тебя чаем с крендельками угощу! — Я тороплюсь, баб Люб! Родители ждут, прошу прощения. Я загляну к вам завтра после школы, обещаю, — и помахав старушке, девочка вприпрыжку помчалась в сторону дома, чтобы не волновать родителей. Баба Люба ей вслед горестно вздохнула, возвела глаза к небу, к Прави да богам, и отвернулась от улицы, тяжело садясь обратно в кресло и натягивая очки на нос. Не уберегла девчонку, карга старая, а теперь уж и не угнаться за ней старыми-то ногами. Стало быть, замысел божий таков. Всё ближе подбираясь к дому, чуяла Юля неладное. Пахло в округе дымом да гарью, горелой древесиной. Совсем неуютной, как пахло от костра трещащего озорно али печи тёплой. Тревожно сделалось девочке, покрепче прижала она к себе сумочку холщовую, да огляделась. Все целёхонькие домики стояли соседние, от одного лишь, уже погоревшего, всё ещё дымок чёрный шёл. Плохой дымок, зловещий. Столпился народ рабочий, кто балки угольные разбирал, кто обломки, да вещи, что уцелели при пожарище. — Нет, — дрожаще сорвалось с губ и бросилась Юля к дому знакомому, к дому родному, от которого ныне уж угольки одни остались. — Папа! Отец! Где... Бабушка! — срывая голос, закричала девочка что есть мочи. Не замечая горючих слёз и испуга липкого да холодного, подбежала она к дому своему, завопила, вырываясь из рук взрослых. И всё звала родных, звала хоть кого-нибудь. Где они все? Куда делись? Не может быть, чтоб сгорели там! Не может! Только не с ней, только не с её счастливой семьёй, не с её любимыми людьми! Ей ведь только семь... Как она теперь без них? Зачем ей теперь без них? Утешали её, прижимали руки чьи-то. Не те руки, не отцовские сильные, не папины нежные, не бабушкины ласковые. Не те то были руки. И слова не те, и люди, и дом не тот сгорел. А как же весело было ходить к погорельцам, наблюдать за тем, как дома, что она помнила целёхонькими, превращались в один большой костёр, как горели красиво, и как потом всей деревней дружно новый дом, ещё лучше, отстраивали. Рыдания успокаивались медленно, определили Юлю к старосте пока, а потом уж кто захочет, заберёт к себе на воспитание. Но не радовало её больше ничего. И жестяная обугленная коробочка из-под конфеток-леденцов, в которой рисунки её семьи сохранились, не радовали тоже. — Лучше бы сгорела я! — со всей злости выкинув коробку подальше с глаз своих, завопила Юля, и ужаснулась тому гневу, той пожирающей ярости и скорби, что окутали душу. Бросилась она обратно к коробке, бережно собрала каждый рисуночек, каждую бумажку и плюхнулась на землю, прижав своё добро к груди и роняя горькие слёзы. И за печалью своей бесконечной не заметила хлопков птичьих крыльев и тихое «уху». Не услышала треска сухих веток под ногами. Обернулась на шум лишь, когда под ухом раздалось ворчливый птичий клёкот. Из лесу вышел к ней благородный изящный олень, на рога к нему села недовольная птица и клювом принялась грызть ветвистые рожки. Стукнув копытом недовольно, махнул олень головой, пытаясь согнать наглую птицу, да только та больно упряма была. Удивительное зрелище, представшее перед ней, рассмешило девочку. Она приложила ладонь к губам, всё ещё плача, но вместе с тем смеясь. Какие только глупости с горя не почудятся! Но не пропадали животные, как бы не тёрла она заплаканные глазки, как бы не прогоняла их прочь заговорами от отца выученными. Взлетела лишь сова деловито и перед ней опустилась на землю, в уязвимую для птицы позицию. Олень двинулся к ней ближе, голову к земле почтительно клоня. — Что вы... Что вам нужно? — тихонько спросила Юлька, робко протянув к прекрасному оленю ладонь. Сова тут же встрепенулась, замахала крыльями с большим размахом, заухала недовольно. Испугалась Юля, прижала ладонь к груди. А олень словно нахмурился, топнул копытом, словно пытаясь прогнать сову. А та ещё ближе к девочке подпрыгнула, потянулась к ней и Юля, коснулась твёрдого клюва совы и та легонько прикусила её палец, позволила погладит себя по голове. Олень же, фырча, вдруг тронулся с места и ушёл за деревья. — Кто вы? Вы боги, да? Вы пришли, чтобы утешить меня? — тихонько предположила Юля и вздохнула горестно. — Спасибо, да только не поможет мне уже ничего. Одна одинёшенька осталась я. Разве ж это жизнь? Заклекотала сова, на плечо ей перепрыгнула и словно бы ласково почесала клювиком щёку. Погладила её снова Юля и осторожно поднялась, тревожа птицу. Та просидела на её плече от речки до самой деревни, и упорхнула лишь, когда Юля взглянула ей в глаза с благодарностью. В душе зародился небольшой огонёк, какой был у неё недавно целым огнём, стихией, она захотела во что бы то ни стало узнать, что же это были за животные.

***

Продираясь сквозь чащу лесную, бежал Олежа что есть сил, себя не помня от ужаса. Кричал, кликал родителей, что далеко вперёд ушли, уж и не слышно их, не видно. Давно бросил мальчик корзинку своё плетёную, в которую грибы да ягодки найденные собирал, чтоб бежать не мешала. И всё больше плутал, словно зверёк дикий, гончими загнанный, метался по лесу он мимо одинаковых елей да сосенок. Ускользала от него надежда, страх цепкими лапищами своими в сердечко крошечное впивался, когтями разрывая. Как же так? Бросили! Оставили как кутёнка ненужного! И ведь не бедствовала семья их, и корова молочная была, и телёнок подрастающий, и даже лошадь тяжеловозная! А Олежа уже и не маленький был, знал, собственными глазами видел, как в годы особливо голодные отводили люди детей своих в лес, да там и бросали. Сжималось сердечко маленькое, да ничем помочь им Олег не мог, как бы ни упрашивал родителей, те отмахивались. Мол, тут бы свои рты голодные прокормить! Самым младшим Олег был, братья его все уж постарше, самый старший и вовсе уж и свою семью создал. Как-нибудь бы прокормились, если уж плохо всё стало, зачем же бросать? Олег и дома хозяйничал мог, пусть и альфой был, и на поле мог, и даже старосте уже помогал однажды, когда тот по домам ходил. Пять уж лет Олегу, чай не маленький, чтоб тянуть родителей, а всё одно. Бежал сейчас он по лесу, от слёз не видя почти, куда, да споткнулся о корягу невесть откуда взявшуюся. Больно в коленках стало, ладошки ошпарило словно. Вскрикнул мальчишка, но подниматься начал. Коли останется тут, считай, пропал. Нет, не бывать тому! Даже пусть погонят родители прочь от порога, будет по деревне бродить, предлагая помощь разную. По сусекам, авось и на собственный домик наскребёт? Он ведь альфа, ему ведь уже пять! Вдруг услышал за деревьями рык звериный. Утробный да тихий, предостерегающий. Вскочил, будто ужаленный, да ещё пуще прочь бросился. Вспоминал заговоры бабулины, вознося уважение богам своим, упрашивал защиты. Но неблагосклонно небо было к мальчишке, сердцем храброму. Настигал его рык, уж в самый затылок дышал зверь. Рычал, ворчал, фырчал, ни разу с дыхания шумного не сбившись. Лапами мощными землю родную взрывал, несясь за мальчишкой во весь опор. Уже кричал от ужаса маленький Олег, перепрыгивая ветки да лужицы, корни деревьев. Запыхался, в отличие от зверя сильного, уж и обессилел, лишь страхом подгоняемый бежать продолжал. А зверь не отставал. Рычал, распалённый погоней. Знал зверь, что нагонит непременно. Так оно и сталось. Не выдержали ноги, упал он наземь, израненными коленками в твёрдую землю врезаясь. Вскричал от ужаса и боли, обернулся тут же к зверю неизвестному. «Страх свой лицом к лицу встречать надобно, Олег,» — говаривал отец, почёсывая бороду внушительную, да ружьё охотничье начищая. И Олег ему верил, слушал с раскрытым ртом каждое слово отца с восхищением, да мечтал, как вырастет, как отец охотником стать. Рычавший с секунду назад зверь, сел прирученный собакой в его ногах. То волк оказался. Тёмно-серый с пронзительными умными, совсем не звериными, глазами. Задрожал Олег пред зверем мощным да опасным, но не побежал вновь, волком очарованный. Красивое, большое животное челюстями звонко щёлкнуло, обнажая белоснежные клыки, лизнуло щёку растерявшегося мальчишки, и лапу по-собачьи протянуло. Коснулся мохнатой мощной лапищи Олег своей маленькой ладошкой, пожал, как отец ладони приходящим в дом за мясом мужикам жал руки, и выдохнул тихо, увидев, как улыбается ему зверь. Как пастью такой улыбаться, Олег не знал, да вот не обманывали его глаза. Кивнув ему величественно, поднялся волк на лапы да замер, будто ждал чего. Обомлев, Олег не сразу распознал, чего же хочет от него загадочное животное, а как вразумил, подскочил с земли тотчас же. Скривился от боли, стёр слёзы кулаком с щёк, и выпрямился ровно, как отец учил. Словно довольный его поведением, повернулся волк в южную сторону и кивнул мальчишке вперёд, словно приглашая за собой. И побрёл Олег за волком, обернувшимся его провожатым. Выйдя к деревеньке знакомой до каждого сучка и ямки, разрыдался Олег, бросился к дому родному, о волке позабыв. Встретили его родители, рыдая и обнимая ребёнка любимого, и долго ещё успокаивали потом, заверяя, что не бросили, что и сами потеряли его, за белкой погнавшегося. И не вспоминал Олег о волке том, пока не увидел в зеркале морду волчью вместо лица своего юного.

***

Болел Серёжа жутко. Сидели над постелью его родители, беспокоясь, что единственный их сынишка совсем зачахнет от какой-то болячки. Рождаются дети тяжело, а умирают легко, стоит лишь раз замёрзнуть пуще обычного, и на родителей уж глядит бледное и осунувшееся лицо их кровинушки. Невыносимо это печальное зрелище для родителя любящего, но как чадо своё оставишь? Хворал он долго, уж и не день ото дня, а час от часу всё слабея, пока не попросился утром одним на улицу. Будто последнее то было его желание, и обливаясь кровью, сердце родительское разрешило малышу взглянуть на солнце яркое в последний раз. Подняли крохотное тельце отчие руки, прижали бережливо к телу сильному, и усадили на крыльцо, получше в одеяльце детское замотав ножки тонкие. Остался мальчик один, глядя как по двору куры оголтелые бегают, как величаво прохаживается гусь и вовсе не норовит щипнуть пальцы малышу. Уж и не глядит в его сторону гордая птица, а Серёженька обессиленно прикладывается к стене родного дома. И мысли его, совсем не для детского ума, тяжёлые и мрачные посещают. Заслужил ли безгрешный мальчишка четырёх лет отроду такой участи? — Лисичка, — тихонько выдохнул мальчишка на грани слышимого, из последних сил ладошку к яркому животному протянул. Храбрая огненная лиса пробежала сквозь двор, не поинтересовавшись ни курами кормленными, ни собакой, что у будки сторожила покой дворовых животных, и её тоже никто не тронул. Оказалась она близёхонько к Серёже, мордочку острую подняла, глаза свои жёлтые на мальчишку подняв. Улыбнулся ей мальчишка слабой улыбкой, вздохнул тихонько, сетуя, что не взял с собой ни корки хлеба. А лиса, словно улыбнулась ему, подмигнула странно, носом влажным в коленки острые ткнулась, коснуться себя разрешила. — Какая ты... — восторженно выдохнул Серёжа, ладошкой ощупывая шёрсткую шёлковую, да любуясь животным, что и правда совсем ничего не боялось. — Что ты тут... Но тут-то отец выскочил на крыльцо, с громким криком, воинственно потрясая веником в воздухе, прогнал он лису прочь, и вновь грустно сделалось Серёже. Послушно устроился он в руках родительских, и лишь последний взгляд бросил на кромку леса, где лисичка красивая скрылась. Та, будто бы чувствуя взгляд чужих глаз, обернулась на него, махнула хвостиком с ярким белым кончиком, словно попрощалась, и была такова. С тех пор на поправку пошёл Серёжа. Не день ото дня, а час от часу лучше себя чувствовал. Постепенно температура высокая снизилась, тошнота да бессилие из тела его ушли, да кашель отступил. Смог вдохнуть мальчишка грудью полной, да вновь жизнью зажить привычной. Кур гонять, а потом от гуся-защитника бегать, корову гладить, да доить учиться, и с собакой на речке резвиться. Уж и не вспомнит он про лису ту больше, казалось, пока не пришла та лиса к нему напоминанием из детства болезненного. Пока и сам он на шестнадцатилетие своё лисой в один миг не обернулся.

***

Испокон веков тотемы служили людям, а люди тотемам. Так было сотню лет назад, тысячу лет назад и, стало быть, с самого основания рода людского. Тотем медведя давал своему протеже силу непобедимую, способную справиться с самой стихией неукротимой, дерево переломить да не выдохнуться. Тотем оленя дарил благородную миролюбивость и способность защищать, незримо, но непоколебимо. Тотем совы предоставлял своему избраннику величайшую мудрость и способность связываться с потусторонними мирами, протеже тотема совы всегда выступал для своих соратников проводником во тьме и тем, кто передавал им веления божеств. Тот же, кто ходил под тотемом волка получал храбрость стойкую да неизменно победу приносил. Лисий же тотем давал смекалку да любопытство, человек, что был отмечен этим тотемом всегда умел вынюхать правду и отличить её от лжи. И каждый раз, когда непростые да тёмные времена наставали, когда угрожало людям что-то тёмное, пришедшее из Нави, пробуждались тотемы и отмечали своим знаком людей, коих достойными посчитают. Прилетали, да приходили к домам людей тех в обличьях своих зверей, да давали любопытным детям коснуться себя. Не болел ребёнок, не беспокоился, да встретиться им вместе суждено было в будущем и неумолимо было то будущее. Не уйти от него, не спрятаться, сама смерть тогда пред теми детьми отступала, пока долг они свой не выполнят да мир честный человеческий Явь не отстоят.