Часть 1
27 апреля 2023 г., 01:41
Должность Исполнителя Портовой Мафии не предполагает в характере Чуи мягкости или, боже упаси, сентиментальности. В его жизни в принципе вряд ли найдётся место подобным человеческим чувствам. Во всех возможных смыслах это просто не его – слишком нормально, правильно, просто. Дазай Осаму, взвалив на свои плечи тяжкую ношу, переворачивает в жизни Накахары всё с ног на голову и наоборот, внося свои коррективы в понятие "правильного". Чуя в его понимании – хоть Дазай и не признается прямо – милый и солнечный. Таковы же и растущие прямо под ногами одуванчики.
Так же, как маленьким жёлтым цветам требуется время, чтобы превратиться в крохотные белые парашютики, у Дазая заняло некоторое время вычислить, что они неиронично нравятся Чуе.
– Одуванчики, – как-то заявляет пятнадцатилетний Дазай посреди дороги, когда они с напарником возвращаются с очередного задания.
– Чего? Что "одуванчики"? – недовольно отзывается уставший Чуя, что идёт чуть впереди. Ни через пять секунд, ни через десять или пятнадцать ответа не следует, и он останавливается, глядя на Осаму разъярённым взглядом.
– Одуванчики, – повторяет тот с лёгкой улыбкой, глядя на Чую, будто одно это слово должно расставить всё на свои места.
– Ты головой ударился или что-то? – фыркает Накахара, не прекращая попыток разгадать, что же на уме у его горе-напарника в этот раз.
– Тебе тоже, как и им, нужно время, чтобы стать белым и пушистым. Не удивительно, что они тебе нравятся. Думаю, я полюбил их теперь тоже.
– Даже не знаю, на что из сказанного тобой возмутиться в первую очередь. Что это всё значит? И к чему это твоё дурацкое "тоже"? С чего ты взял, что мне не плевать на эту бесполезную дрянь?
– Потому что я умный и наблюдательный.
– Кто тебе сказал?
– Да ладно тебе, Чиби, к чему столько упрямства?
– Да ну тебя к чёрту, придурок. Делать мне больше нечего, спорить ещё с тобой. Я пошёл, дальше сам добирайся.
И этот был тот редкий случай, когда Осаму его послушал, пусть и по собственным причинам. Вечером, вернувшись позже и выждав подходящий момент, когда Чуи не будет рядом, Дазай притащил ему охапку солнечно-ярких одуванчиков, и только боги знают, каким чудом они не завяли к вечеру.
На следующий день Дазай притащил Чуе ещё один букетик. Потом снова. И снова. И снова... Чуя, что примечательно, таким знакам внимания не сопротивлялся, но и не спешил признавать, что ему приятно. Тогда Дазай решил пойти с козырей.
Когда он едва ли уговаривает Чую на небольшую прогулку, Накахара проклинает себя, Дазая, весь мир и вообще всё, что под руку попадётся. Ровно до одного момента.
– Сюрприз! – торжественно объявляет Дазай, когда, обойдя несколько разваливающихся старостроек, они выходят к горяще-яркой поляне цветущих одуванчиков, скрытых от чужих глаз. – Это место теперь только наше с тобой. Я дарю его тебе.
– Осаму... – на выдохе шепчет ошеломлённый Чуя, во все глаза глядя на раскинувшееся перед глазами чудо. На большее у него не хватает слов.
Сладкий медовый запах окутывает их, словно прозрачная вуаль. Сам воздух, кажется, становится мягче, и Дазаю даже хочется вдохнуть поглубже. Они гуляют по поляне, накидывая круг за кругом, и никак не хотят уходить. В один момент Чуя просто заваливается посереди лужайки, раскинув руки в стороны, и Дазай, недолго думая, повторяет за ним, устроившись рядом, едва соприкасаясь пальцами.
– Здесь классно, – мечтательно произносит Чуя, глядя в чистое голубое небо. – Красиво.
– Красиво... – соглашается Дазай, глядя на небо в его глазах.
– Осаму. Спасибо, – солнечно улыбается Накахара, щурясь немного от яркого солнца.
– Что я слышу?! – язвит Дазай, улыбаясь, и тянется рукой с рыжеволосой голове. – Тебе солнце голову напекло, что ли?
– Да ну тебя, – фыркает Чуя, отмахиваясь от чужой руки. – Дурак. Я, вообще-то, серьёзно.
– Я знаю.
Они приходят сюда ещё несколько раз, пока одуванчики не отцветают. Дазай, не заботясь испачкать тёмную одежду, нарывает букет цветов и, на удивление умело, плетёт тонкими пальцами аккуратный венок, тут же водружая его на голову Чуи. Тот выглядит абсолютно растерянным, но вскоре его глаза загораются яркой искоркой. Дазай смотрит заворожённо на это чудо в цветах, и понимает отчётливо, что готов ради его горящих глаз и мягкой мимолётной улыбки обойти всю Йокогаму, собрать каждый попавшийся цветок и сплести Чуе столько венков, чтобы он устал улыбаться.
Но время уходит, а с ним из жизни Чуи уходит и Дазай. И вмиг одуванчики отдают горечью на душе, сто́ит только взглянуть на них, и ни радости, ни веселья они больше не вызывают. Накахара предпочитает утверждать, что он просто взрослеет и не обращает больше внимания на такие глупые мелочи; ни на одну из возможных, которая хоть как бы напомнила об Осаму. И жизнь снова возвращается к старому устою и забытому привычному пониманию "нормального".
* * *
Очередная весна приходит в город, и всё возвращается к жизни; или в жизнь. С новой весной, под пышное цветение природы, в жизнь Чуи Накахары возвращается Дазай. Не то, чтобы Чуя этого ждал, но он, как бы не желал, не мог утверждать обратного. По возвращении домой, Чую на прикроватной тумбочке ждёт одинокий цветок одуванчика. Накахаре требуется пару секунд, чтобы хоть на миг отбросить накатившие воспоминания, и несчастный цветок отправляется в открытое окно. На следующий вечер история повторяется, только в окно вышвыривается уже целый небольшой букетик. На третий вечер, выбросив приличного размера охапку одуванчиков в злосчастное окно, Чуя устало заваливается на кровать, даже не переодеваясь, засыпая под тяжестью непрошенных воспоминаний и тоски с медовым цветочным ароматом. С наступлением очередного вечера Чуя с параноидальным чувством не хочет возвращаться домой. Он даже всерьёз подумывает остаться в офисе, но прерогатива в подробностях объяснять Мори причину ночёвки на работе не радует вовсе. Обречённо вздохнув и собрав волю в кулак, Накахара покидает офис. Но в квартире не пахнет цветами, а прикроватная тумбочка остаётся пустой. Подойдя ближе, Чуя обнаруживает на ней небольшой клочок бумаги с координатами. Здравый смысл упрямо твердит, что это какая-то очередная уловка Дазая, и Чуя задумчиво соглашается сам с собой. Но любопытство горящей лампочкой маячит где-то на задворках сознания, и Накахара решает всё же ему поддаться. Тяжело вздохнув и уже с порога начиная ругать себя за глупое решение, он отправляется на поиски указанного места. Поиски заканчиваются довольно быстро, сто́ит Чуе увидеть разрушенные фундаменты когда-то ещё находившихся здесь полуразваленных старостроек. Это место наполнено воспоминаниями; большинство из них – горькие, от былой их сладости остался лишь медовый запах одуванчиков. И такой же медовый голос, который красной нитью пронизывает все воспоминания как одно. – Подумал, если я подарю тебе сразу всю лужайку, её ты не выбросишь, – произносит этот голос за спиной, неаккуратно ступая по высоко поросшей траве, приминая спрятанные в ней одуванчики. – Ты подарил мне её несколько лет назад, бестолочь, – язвительным тоном отвечает Чуя, старательно пряча огорчение за чёрной шляпой. – Забыл, что ли? Хотя, чего я спрашиваю, разве это для тебя что-то важное, чтобы ты помнил? – Вообще-то важное. И я помню, – привычным беспечным голосом начинает Дазай, но когда пересекается взглядом с Чуей – тут же замолкает; слова разбиваются, словно хрустальные, о холодный синеватый лёд глаз напротив. – Осаму, не надо. Не говори мне того, во что сам не веришь, – убийственно спокойно просит Накахара, не сводя с собеседника внимательный взгляд. – Ты ведь знаешь и сам – я не поверю ни единому твоему слову; слишком много фальши и интриг в них было вложено. – Я тебя понял, – кивает Дазай, опустив голову. – Я уйду, если хочешь. – Я никогда не хотел, чтобы ты уходил, – отвечает Чуя прежде, чем успевает понять. Дазай не кажется особо удивлённым. Он словно знал об этом и сам, но ему нужно было услышать это от Чуи. – Чиби... – Заткнись. Ни единого чёртового слова. – Ладно, – пожимает он плечами, продолжая стоять на месте. Чуя не спешит уходить, и сам не знает – почему. Осаму знает за них обоих. Накахара правда никогда не хотел, чтоб он уходил. Дазай верит – не хочет и сейчас, вопреки тому, что пытается доказать обратное. Поэтому он решает хотя бы в этот раз не подвести ожидание Чуи. Помявшись в раздумьях, Дазай неспеша отпускается на траву, устраиваясь прямо посреди одуванчиков. – Здесь классно, – мимолётно улыбнувшись, он раскидывает руки в стороны, с ожиданием глядя на Чую. – Красиво. – Красиво... – бездумно повторяет Накахара, нечитаемым взглядом глядя на Дазая сверху вниз. – Я рад, что ты пришёл. Правда. – Сказал же, заткнись. Придурок, – ругается Чуя, шагая по направлению к собеседнику. Затем останавливается рядом с ним и, задумавшись на минуту, ложится рядом; на расстояние вытянутой руки от ладони Осаму, касаясь тонкими пальцами в изящных перчатках его пальцев. Мимолётно и лишь на мгновение, чтобы можно было спутать с касанием свежей травы к коже. Но Дазай не дурак, и каждое прикосновение помнит, словно они высечены на коже тёплым шёлком чужих пальцев. Чуя не до конца понимает, зачем делает это. Он просто правда никогда не хотел, чтобы Дазай уходил. И если у них есть возможность хотя бы на пару минут вернуться в прошлое и заморозить ход времени, то нужно быть полными дураками, чтобы такой возможностью не воспользоваться. А что будет дальше – решит новая весна. Когда-то она настанет, когда-то одуванчики снова зацветут, и в этот раз, может быть, они будут отдавать горечью немного меньше. А может и вовсе перестанут. У них ещё есть эта весна, чтобы решить.
