Призрачные воспоминания

      Стояла оглушающая тишина. Настолько сильно давящая на уши, что хотелось развернуться, пустившись наутек, — лишь бы никогда больше не приходить сюда.       Он знает, что это невозможно. Дни будут идти, месяц на тлеющем календаре будет меняться один за другим, а он все равно будет находить самого себя на этом же месте, где пролил неимоверное количество слез, выдавив из себя все до последней капли; где кричал из последних сил, надрывая саднящее горло, из которого после срывался лишь надорванный хрип.       День выдался крайне пасмурным. Состояние Гоуста было не лучше. Мрачный небосвод, затянутый тяжелыми тучами, что медленно плелись друг за другом, отталкивал от себя взгляд одним лишь видом. Именно поэтому Саймон не смотрит вверх — исключительно перед собой, то и дело наступая на хрустящие под ногами опавшие листья, которыми был устлан его путь.       Завывающий ветер поет свою печальную арию, словно всеми силами стараясь сказать что-то Гоусту. Как бы он ни старался что-то расслышать — увы, все тщетно.       Однако самому лейтенанту однозначно есть что сказать. Мысли в его неспокойной голове прокручиваются одна за другой, пока он старается ухватить каждую из них за хвост, не дав возможности исчезнуть из поля восприятия. Который раз он волнительно тренирует свои реплики, что повторяет у себя в разуме по тысячу раз на дню. Но как только достигает этого самого места — все сразу же забывается, вспоминаясь лишь тогда, когда он возвращается обратно. Вместо четких и ясных слов с его уст срывается лишь судорожное дыхание вперемешку с несвязной речью. И все из-за драных эмоций.       Нет, это вовсе не значит, что в таких обстоятельствах ты обязан быть как непробиваемая чувствами скала, стойко стоящая столбом… но что-то внутри все равно выражало свой собственный протест, ставя крест на попытках успокоить самого себя.       Пронзивший тишину крик вороны резко вырывает Гоуста из мыслей, заставляя его вскинуть голову, фокусируя взгляд на том, что находилось перед ним.       Осталось еще немного.       Складывалось ощущение, что он выучил наизусть каждую могилу на этом избитом кладбище. Значительное количество имен, высеченных на затертых надгробиях, были уже знакомы ему. Портреты усопших — порой покрытые трещинами и царапинами, потрепанные временем — словно приветствовали его каждый раз, как нога его ступала на эти земли.       И лишь одно имя среди всех покойных было знакомо ему до боли, что до сих пор продолжала истязать и без того избитую душу.       Гоуст вдруг сворачивает с главной дороги и ныряет внутрь кладбища, пуская руки в карманы толстовки. Ловко огибает каждое ограждение, могилу, кустик. Немудрено — эту тропу он знает как свои пять пальцев. Лейтенант постепенно сбавляет шаг, нутром лишь чувствуя, что почти дошел.       Высоко-высоко над землей кружили черные горластые вороны, перелетая с одного кривого деревца на другое. Кажись, Гоуста встречают. Но ему было вовсе не до них. Голоса в голове разбушевались не на шутку, заглушая своими мантрами все окружающие звуки. Шаг за шагом, вдох за выдохом. Взгляд, хаотично метавшийся туда-сюда, никак не решающийся подняться.       Прерывисто вздыхая, Саймон останавливается полностью, как только в поле его зрения появляется та самая могила, к которой он и добирался.       «Джонни «Соуп» МакТавиш. SAS»       Дата смерти затерлась уже давно, однако Гоуст знает — буквально на днях стукнула годовщина, как его верный товарищ был объявлен двухсотым.       Он не решается поднять глаз своих по непонятной ему причине — сколько раз уже тут бывал, а на душе снова то самое паршивое ощущение, будто находится здесь впервые. За это время вроде как должно было наступить смирение…? Но Гоуст в свою очередь смирился лишь с тем, что пожизненно остался на стадии отрицания. Возможно, так и есть.       Отгоняя мысли прочь, Райли дергает головой, подходит к надгробию вплотную и присаживается на корты, не в силах вымолвить ни слова. Пребывает в таком положении секунд пять, после чего со вздохом роняет голову и садится на землю, сгибая одну из ног в колене, обвив его ладонями. В горле, как и на душе, скребут кошки. Впиваются глубоко в плоть когтями своими, нещадно, оставляя за собой кровоточащие дорожки без шансов на восстановление. Этими шрамами Райли был усыпан с ног до головы — на нем уже не было живого места.       В тот день жизнь словно окунула Саймона в ледяную воду с головой, да так, чтобы наверняка захлебнулся. И у нее получилось — вместе с Соупом умерла половина Гоуста.       Запрокинув голову назад, он бороздит взглядом по хмурому небу, подбирая нужные слова, напрочь позабыв те, что так отчаянно тренировал в своей голове. Как будто МакТавиш сидит напротив, внимательно вслушивается в каждую брошенную Саймоном фразу. Как будто в этом есть гребанный смысл.       Он приоткрывает рот в попытке сказать что-то — и неуверенно сглатывает. В горле уже успело пересохнуть.       — Джонни… — тихо начинает Гоуст несвойственным ему голосом: охрипшим и дрожащим, словно треснувшее стекло, грозящее вот-вот окончательно лопнуть, разлетаясь в стороны на многочисленные осколки, что никогда больше не получится собрать воедино. — Ох, я надеялся, что мне сегодня улыбнется хотя бы погода.       Словно услышав негодования лейтенанта, бескрайнее небо сгущается тучами все больше, погружая землю в еще большую темень. Саймон фыркает, наклоняя голову в бок по-птичьи. Вселенная слышит, ага.       Холодок пробегает по хребту военного, заставляя его съежиться; он перекладывает руки с колена на плечи, заключив самого себя в некие объятья.       — У меня столько всего, что я должен был тебе сказать, — продолжает Райли, устремляя взгляд перед собой. — Но я даже не знаю, что именно хотел бы сказать в первую очередь.       Монологи возле могилы Соупа, ставшие изнурительной обыденностью, буквально резали ему сердце, ведь они были лишним подтверждением того, что Гоуст больше никогда не сможет услышать что-либо в ответ. Каждый раз он корит себя за излишнюю резкость и грубость по отношению к сержанту в свое время, темперамент которого так сильно отличался от темперамента Райли; излишняя разговорчивость Джонни действовала на нервы, побуждая Саймона то съязвить, то заткнуть напарника. И если бы он, блять, знал, что жизнь отберет у него МакТавиша так рано — попридержал бы язык за зубами лишний раз.       Лишь бы Соуп продолжал говорить. Неустанно, беспрерывно.       Дрожь обдает его спину, словно под толстовку пустили несколько тысяч сороконожек.       — Черт подери, тебя нет с нами уже целый год, — на выдохе тараторит Гоуст, измученно роняя голову. Взгляд стеклянных пустых глаз падает на сухую почву.       На макушку вдруг приземляется капля, за ней вторая, третья; ткань темно-серых брюк покрывается крохотными пятнышками. Саймон лишь устало опускает веки, молча заводя руки за голову, натягивая на нее капюшон. Начинающийся дождь усиливается с каждой секундой, делая все только хуже. Вселенная действительно, сука, слышит.       Тело обдает пронзающим ветром, что пробирается сквозь одежду, касаниями лишь своими пуская череду мурашек. Вслед за ними появляется сжирающее заживо чувство одиночества. То самое, под воздействием которого весь мир ощущается безлюдным, а ты в нем — единственная скитающаяся душа. Последний выживший после масштабного апокалипсиса или что-то в этом роде. Саймон кривит гримасу, плечом прижимаясь к ледяной могиле МакТавиша — холод вперемешку со странным теплом накрывают его с головой.       Точка невозврата вновь достигнута. Гоуст замирает, задерживая расфокусировавшийся взгляд где-то в пустоте. Накрапывающий дождь стучит по земле, эхом отзываясь в ушах лейтенанта; в горле застрял ком, перед глазами — шум, а по щеке лишь стремительно пробегает единственная слеза, оставляя за собой влажную дорожку.       Лейтенант не вспомнит, когда в последний раз почти что свободно давал волю своим чувствам. Могила Джонни — чуть ли не единственное место, где Саймон может позволить себе расклеиться, дабы не загнуться и сломаться окончательно.       — Чертовски не хватает тебя, приятель, — басит Райли, всеми силами стараясь подавить эту предательскую дрожь в голосе.       Слова вдруг закончились. Исчерпали самих себя, словно в них нет и не было нужды. Лишь молчание говорило гораздо больше, нежели какие-то связанные между собой буквы; лишь покрасневшие глаза, влажные от непрерывных слез, говорили в разы больше, нежели брошенные на ветер фразы и предложения.       О, как ему хотелось кричать. Взвыть что есть мочи. Отчаянно вопить, пока не сорвется голос, полный тлеющей надежды — хоть бы кто-то услышал. Но он вновь заткнет рот обеими руками, не давая самому себе переступить невидимую грань, границы которой он сам себе и возвел, загнав в клетку. Хищник, застрявший в тупике.       Дождь разыгрался не на шутку, перерастая в непроглядный ливень — лейтенант одним движением руки протирает влажное лицо, возвращая себе привычное ему спокойствие и умеренность, что на самом деле трещало по швам уже давно. Пустив другую ладонь в карман брюк, Гоуст достает оттуда несколько конфет, разглядывает, а после кладет возле надгробия. Местные животинки по типу собак и прочих любили шерстить кладбище на предмет угощений, судя по тому, как часто Райли натыкался на разорванные фантики-пакетики в клочья, возвращаясь обратно.        Выпрямившись в полный рост, расправляя плечи и возвращая себе контроль над самим собой, Саймон в последний раз бросает тяжелый взгляд на могилу. Взгляд, полный пустоты. Стоит так еще секунд пятнадцать, словно ждет чего-то. Кого-то. И как бы ни было тяжко на душе — к сожалению, больше никогда не дождется. Как сильно бы ни хотел и ни желал.       И разворачивается, удаляясь прочь, пока дождь сопровождает его восвояси.