Сигареты

Медный, покрытый толстым слоем ржавчины чайник надоедливо свистел. Изрыгал клубы паров, дрожал и трясся, грозясь в один момент перевернуться. А Росинант смотрел на него, глухой, немой и отчасти слепой. Укутанный в свой цветастый плед малиновых цветов, нервно жевал сигару, мокрую и уже сломанную. Последнюю. От дыхания перед ним всплывали кружки, мешали и так уже не сосредоточенным мыслям. Он был жив. Он не был больше сердцем и не был больше набором цифр. Но был, в любом случае, он был тут, стоял, дышал промёрзлым воздухом с осточертелыми запахами перегара, табака и мокрого дерева. Его лицо зарастало с каждым днём сильнее, волосы больше лезли на глаза, чаще путались и становились только жёстче. В один момент казалось — Росинант вот-вот купит себе шапку, дабы скрыть это светлое недоразумение. Или не купит, ведь ему не на что. Вообще, вопрос с ресурсами встал ещё неделю назад, но как раз в тот же день ему бессовестно стукнула под дых старая болячка — и хуй знает, почему. Может погода портится, а может беда какая. А может он уже отморозил себе пятую точку, сидя кутаясь в тулуп, который уже никак не грел. Разумеется, своими широкими, рваными дырками: изъеден молью, обшарпан об острые углы досок со стен; дырки от мини-поджогов. И, собственно собой, денег не прибавилось от простого лежания смирно под старую пластинку, которую Роси слушал каждую свободную минутку. Уж очень ему нравился джаз прошлого полувека. Да и меломан он был… Жаль только, пластинка совсем уж затёртой стала — пришлось выбросить после первой трещины сегодня утром. И новую негде взять. И вообще, он сидит на этом острове только потому, что тут продают охуенную траву. Подрабатывает всё так же, в порту, нося вещи из места в другое. Вода пахнет рыбой, гнилью и водорослями. Тут все везде курят одну и ту же марку сигар, топят свои перспективы. Канаты тянулись к просохшим гнилым половицам, что ночью опускались под тёмную-тёмную водичку. Вот так посмотришь и даже не поймёшь, что эта плескающаяся муть — на самом деле морская вода. Тухлая рыба передаётся из рук в руки. И глаз блестит под рассеянным светом масляных ламп, что пахнут также мерзко. И люди тут вонючие, все до единого потрёпанные. Новоприбывших здесь не любят. Особенно ярких, живых и громких. Пока Росинант захлёбывается в этой толпе зевак, кроме которых и быть не могло другого, кого-то уже топят за порчу товара; на подмостке какой-то пьяница чертыхнулся об гвоздь и со шлепком, плеском уровился в саму муть, потопив при этом и бандурину, и бухло. Ветер был неприятным, по-крайней мере лишь потому, что вызывал острую боль в боку. А ещё он раздувал светлые волосы в разные стороны — вернее на глаза. Коробка с вонючим содержимым тяжело легла на сильные руки. Её деревянные рёбра кололи предплечья; давила на кадык. Содрогнувшись, Росинант короткими шагами начал спускаться по трапу, едва задевая собою прохожих. С разных сторон шли голоса — и всё ни о чём. Единственный способ получать информацию — прислушиваться к разговорам моряков, сменяющих друг друга каждый день. Газеты-то прилетали не свежие, если вообще долетали. Бывший дозорный не мог сказать точно, зачем ему оно надо, ведь он-то именно дело и бывший. Но слушал, всегда слушал. — ты слыхал? Недавно молодняк из худшего поколения такое, — последнее говорящий старичок с длинной, заморской причёской, протянул своим на удивление высоким голосочком, — устроили на Архипелаге Сабаоди! — дед, ты вообще откуда? Это же давно уж было, — рыжий парень, свежий внешностью, перебил старшего, — сейчас это твоё худшее поколение такое устраивает, мама не горюй. — да! Один из них… — заткнись, Барель! — смуглолицый не то офицер, не то штабной, прервал активно тараторившего друга, вскинув руку с таким тёмным выражением, что и у Бареля, что и у Роси затрещало нутро, — не надо называть его имени! Этот пиратишка, этот головорез! Он страшный, очень страшный человек! Чего только стоит его способ стать Шичибукаем! — сотня бьющихся сердец в ларце, ужас-ужас! — да ну, не ларец, а бочка то была! — да какая ей Сенгоку разница? Бочка аль сундук, всё равно! Сотня сердец, надо же! Пираты сердца, хатьфу! — рыжий громко сплюнул, с таким грустным лицом, — хирург смерти, во молодёжь даёт… — ещё он фруктовик… — ага, вроде Оп-Оп плод, как-то… — Опе-Опе вообще-то! — Барель показательно поднял палец к небу, поджав губу. Донкихот потупил взглядом, раздумывая, вступать ли в разговор. Это же надо себе — Опе-Опе у пирата-головореза. Стало не по себе, беспокойно на душе. — как это фрукт Опе-Опе? — начав немного с далека, дезертир подошёл к собравшейся компании, — никогда о таком не слыхал, поведайте-ка. — интересуешься? Брось, его владелец шибко силён, — махнув на него рукой, поведал брюнет, пока Роси ставил короб, — его вроде Трафальгаром прозвали… Весь мир ударился в дикий пляс перед глазами, а сердце с грохотом рухнуло в пятки, скоро вернувшись в состояние. Жив! Жив и силён! Страшный пират, Шичибукай! Непонятная гордость развернулась в его груди, переворотив застоявшуюся кровь. Стало как-то совсем всё равно и на сломанную пластину, и на завязанный вокруг хребта желудок, и на холод и сырость. Всё в миг обрело понятность, потеряло значение где-то там, в пустоте. И захотелось побежать. Бежать и бежать. Поскорее нагнать поганца, шлёпнуть по спине и задушевно крякнуть: «Молодчина!». Как обычно делал папа Сенгоку в своё время. От вспыхнувших мыслей стало тускло и грустно. Не заканчивая разговора и работы, Росинант смотал все удочки и свалил, напоследок успев сдрыснуть у кого-то травки. Курение — это вредно. Так сам Ло говорил, собственной персоной, кашляя от дыма. Коразону было жаль, но бросить курить — дело не по его части исполнения. И красть детей тоже, и их любить. Но что поделать, что-то получается, а что-то нет. Вот этот жухлый трос — одно из тех, что не получается так же, как и бросить курить. Сколько бы Роси его не затягивал, тот в эту же минуту сдувался и укатывал лоснящимися нитями под воду. А морская вода неприятно щипала ладони — сказывались малые ранки — и ослабляла внутри. Его фрукт, может, и вправду бесполезный. Негде использовать, если не воруешь и не шпионишь. А последнего не хотелось больше ни в коем виде. Крепкая затяжка. Наверное, стоило прихватить побольше коробок и постараться их не угробить, но что есть, то есть. Не столь дальновиден боец ближнего боя, который даже мушкет мог забыть прихватить. Травящий газ засаднил в груди, прочесал альвеолы, тормошил трахею — кашлять давно не хотелось и это казалось приятным, слишком привычным, чтобы отказаться. Ну чтож, покуда трос от мачты затягиваться не желал — то Морской Дьявол с ним, свободное течение поведёт его по водам… И когда-нибудь он встретит своего мальчика, ведь он более не гниёт в четырёх стенах. Может действительно стоило бросить… Ещё там, в штабе, при первой затяжке. Не храбриться, самодовольно втягивая больше, сдерживая несносное хрипение. Сейчас же — он заметил, что свистит. Свистит, когда ходит, делая малейший выдох. Если вдохнуть сильнее — полной грудью, как говорится — то Донкихот начинал кашлять, сильно и задорно. Он наконец прикупил себе головной убор — простую, вязанную шапку красных оттенков. Красный ему шёл, под цвет таких же глаз, под ржаной оттенок волос. Ему нравилось, а значит ему идёт. А ещё у него куртка новая, совсем тёплая! Даже носки сменились, на новых и дырок-то нет! Спасибо большое новой работе, которая не требовала личности. Всё же Крокс даёт: поставил его мистером четыре, выдавая список дел. Узнал ли? Небось да, уж его-то, махину эдакую на палках, не спутать. Разве что с Дофламинго, но тот такого мусора не носит, только очки нацепляет. Лицо заполнили шрамы, руки теперь совсем как у деда какого-то: вялые, деревянные, сухие и морщинистые. И в зеркале тоже — смотришь, а там какой-то волк, ощетинившийся, дерзкий и волевой. А в груди всё та же боль, такой же страх в розовой шубе, такая же любовь к несносному дитя. Интересно, а Ло узнает? А как он сейчас там? А кстати, а где это там? Может вскрыть старые тоннели связи, взрыть подпольную систему, устроить несколько вылазок… Но как-то неприятно колется под ребром — не к добру уж точно, ведь в Алабасте плохой погоды не бывает. Плохая погода бывает в море, на лёгком паруснике, где ты — матрос под командованием какого-то сумасшедшего. Ну и занесло его снова, в шпионы или нет — не разберёшься. Долбаный сэр, чтоб его бананавани укусили за… А собственно, не так уж и плохо. Каждая косточка так и изнывает, тя-янется. Но его явно задобрить желали — на судне целый кирпич тех самых трав, с того самого острова. Сладко прикурив, делая долгожданную затяжку, мистер четыре расслабленно откинулся на стульчике. Творение жалобно скрипнуло, но выдержало. Какой же хороший этот табак… Дешманский, сырой, но Акаину всем в пасть!, такой бодрящий и свежий. Оставляет приятное послевкусие, а не как обычно — жжённой бумаги. Если Росинанта отвлечь — тот не пожалеет ни одного свидетеля на бараке. Перебьёт, отгрызёт глотку! Заставит глотать кровь собственных пассажиров. И снова без напряга затянется, будучи облепленным дрянно-пахнущей кровью. Где-то перекатиться голова, потому что рулевого больше нет. Где-то кто-то вскрикнет: тот, кто, видно, затерялся в кабинках, оставшись в живых… И он неловко прихватит фильтр, обжигаясь. Выронит прямо в рукав, с тихим шипением загорится и побежит тушиться — биться о стенки, пока в один момент не запнётся о конечность, измажется в крови пуще прежнего… И в итоге, решится выкурить ещё штуки три за раз. Нервно сжуёт сигарету от голода… Может и не стоило так вспылать — хотя бы кока оставил бы, ну… Донкихот младший пересчитывал купюры, так удачно они легли именно в его ладони — помещались, не сминаясь. Этими деньгами можно было многое сделать: подпортить преступный синдикат изнутри, купить себе салата и горячего напитка, алкоголя. А может, половину стоило отдать Боссу… Справив птичке должную сумму, при этом доплатив, он пустил бойкого почтальона в небо. Наверное, он выглядел странно — сразу пять строгих скрученных, тонких палочек сигар торчали изо рта. Он уже давился дымом — зубы покрылись жёлтой плёнкой, глаза стали больше походить на забродившие яблоки. А его неуверенность в надобности бриться сказывались очень сильно — лёгкая, вьющаяся бородка уже туго обтягивала собой подбородок. Как бы на это отреагировал Ло? Отругал бы. Роси ухватил павшую с голубого неба газетку, подкинув пёструю, сырую монетку вверх. Бумага была немного влажной, пахла солью и птицей. Развернувши — громкие заголовки, бессмысленные события, реклама. Рядом стояла чашка чая, дымя туда же, куда и бывший Дозорный. Подёргав отросшую волосню, он пытался вчитаться между строк. Может кто-то зашифровал что-нибудь через газеты — раньше такое часто делал Морской Дозор, а нынче Дофламинго и Барок Воркс. И все секретные шифры дезертир знал наизусть, до сих пор встречая некоторые намёки среди новостей. Ромашковый аромат заполнил лёгкие, перелился через горло прямо в желудок: грея изнутри, пробираясь к сердцу. Одинокий столик сбоку, два стульчика на высоких ножках, на одном из которых расположился в прошлом Аристократ. Цветы лаванды душисто цвели, убаюкивали резким запахом. И сигарета, зажатая меж зубов, теперь казалась ненужной. Но избавляться смысла он не видел — всё равно запасы скоро иссякнут… И приедет новая заправка, заботливо поданная Сэром Крокодайлом. Шапка слегка съехала вбок, из-за чего ветер раздул их в разные стороны. Ну и отросли они у него, конечно… Решено! Он сейчас же пойдёт стричься! Или же нет… Всё-таки, газета, чай и цветы лаванды были куда более приятным наполнением. Ну и что с того, если он слегка зарос? Делать своё не мешало, а значит нет нужды. Плющ на чьём-то красивом балкончике тоже из рук вон вышел: уже переходил на рядом висящий, затмевал взор нижнему. И распускались поверх плюща странничье цветки. Волосатик улыбнулся куда-то вдаль. От движений мышц приходили мысли о нём. О мальчике из белого города… Или скорее уж мужчине. Однажды они встретятся, вместе посмеются над всем тем дерьмом, что произошло за эти чёртовы тринадцать лет. За эти долгие, проклятые года. Росинант видел плакаты: их было тяжело не увидеть — его мешки под глазами ужасали своей темнотой, жуткая ухмылка, целеустремленный взгляд. Без пятен, смуглолицый. Такой, каким должен быть. Единственный на этом свете Трафальгар Ло. Ди Ватер. А пока Донкихот курит, кашляет от зуда и жжения в лёгких, смотрит вдаль. Улыбается, надеясь, что Капитан пиратов Сердца это увидит и тоже улыбнётся. Ярко и честно. Но надеяться на это — так по-детски наивно. Он уже не молод: каждый раз смотря в зеркало, Росинант видит подкатившую старость. Кажется, лет двадцать назад он только подал заявку на ту миссию… Его игра, его подставная личность затянулись в своём существовании. Они были лишними — но глаз Росинант время от времени красил. Моментами лгал так, будто говорил чистую правду, самому не замечая. Делался немым, хотя мог говорить. Просто голос свой был неприятен. И горло шелушилось с каждым разом всё раздражительнее. Сейчас ведь Коразон не похож на братика? Высокий — да, но сильно за сутулился. Светлая макушка — да, но отросшие волосы были в разные стороны, как и бородка. Красные глаза — как бы да, но у Доффи всё равно не видно за очками. Схожее лицо, почти как у близнецов? Борода, братаны, всё прячет. И теперь его не спутать с братом… Разве что только с бомжами или морскими мудаками. Росинант немного не понимал: отчего его всегда воспринимают за преступника? Он, конечно, им и являлся, а потому становилось куда неудобнее. В один момент захотелось отыскать самого разыскиваемого человека и спросить прямо: — как у тебя это получается? Но революционеры, словно черви и так уже в гнилом яблоке, скрывались от глаз простых граждан. И от тех, кто мог их искать. У Донкихота зачесалась шея от пота, скользящего поперёк. Пистолет тяжело ложился в ладонь, гладкая обделка его ездила в мокрых руках, сбивая прицел. Звучно щёлкнул предохранитель, и Росинант подготовился, хмуря свои брови. Выстрел, а затем ещё — отдача рубила по плечу с высокой точностью. Казалось, его нерв жалобно соскользнёт в мышцы. Запахло порохом, стало теплее. Руки облеплял белый снег, и изморось каталась словно катушка по рёбрам. Холодно, блядь. Иначе на Панк Хазарде никак, да? С одной половины снега, а с другой магма — выбирай, чего угоднее. Ну, или сиди, как Росинант, и стреляй по странным существам. Когда он только их увидел, ему показалось, что это кентавры. Но, вероятно, тут история была сложена куда сложнее. Он приплыл расследовать дело о пропаже детишек и оказался на этом многострадальном острове, который как бы и существовать не должен. Снег залетал в самые неудобные промежности одежды — в кожаные ботинки, за ворот; дуло в бока. А патроны бессовестно иссякали, и странные существа всё не кончались — шли один за другим, метались из стороны в сторону. Кажется, это была довольно пустая трата времени. Во время очередного вздоха, Росинант ненарочно свистнул. Вытащил коробку, сигаретки, прикурил. Откинулся на спину и стал рассматривать пасмурное небо над собой — вдыхая и тёплую гарь, и морозящий воздух. Снежинки так красиво кружили, что он не удержался и по-ребячески высунул язык, улыбаясь и хихикая. Сизый дымок поднимался вверх, размывал виды. Пахло кислой зимой, как обычно пахло и там, в той трущобе. Только тут были невиданные твари, странные дела и живые, настоящие люди. По-крайней мере он чувствовал это волей. Холод покалывал скулы, цеплял зубы, щекотал нос; терзал позвоночник и все старые болячки. А так было хорошо, чувствовалось. Наслаждаться жизнью — это то, что осталось. Эта часть напоминала Кузана. На языке Росинант ощутил слабый вкус чая... Когда-то адмирал угощал его и других лакомством — замороженным чаем. Это действительно было приятно и вкусно, особенно пылающим летом, на смене. Держа деревянную, зазубренную рукоять швабры, бегая по коридорам — драя полы всего Маринфорда, пересчитывая своим лицом каждую досочку: такая простая работа всегда была болезненной, — он дожидался юркнуть в кабинет дяди, около которого всегда толпились такие же дети, в поисках сластей и освежающей прохлады. Иногда они кучкой бегали к тёмным закоулкам, чтобы закурить выпрошенную, украденную сигаретку: становились в круг, передавая из рук в руки, теснились, лишь бы не сбить огонёк. Детские шалости, не больше. Вспомнилась строгая, но очень добрая тётушка Цуру. Она любила чистоту, мягкие вещи. А Роси любил попить вкусных заварок; запах белья; её усталые улыбки. То, как она заворачивала его в синий балахон, приговаривая бессвязные наречия. То, как он выдыхал клубки пара, представляя сигаретный дым. Совсем как сейчас. Только нет теперь доброй тётушки, нет того колющегося, но уютного балахона, нет больше ни холодного чая, ни заварок, не было даже отца. Хотя, Сенгоку всегда не было рядом, но сейчас это ощущалось остро, больно. Грубая, глубокая затяжка до самого фильтра. Мысли слегка отпустили, но в груди продолжало саднить и тянуть, неприятно давить. И в нос забились запахи, очертания ароматов прошедших времён. Ему под сорок, то было ещё в детстве. Когда Донкихот приподнимал своё туловище — с него сыпалась комьями тяжёлая пороша. Спина была слегка влажной, из-за чего ветер продувал в несколько раз сильнее. Дезертир поёрзал, потряс плечи, вдохнул и окончательно встал. Панк Хазард остров большой, а лаборатория Вега стояла где-то поблизости. И там, судя по ощущениям, происходили сражения. Или неясный движ. Но каждое мгновение кто-то исчезал, чьей-то внутренний голос утихал. И он действительно хотел присоединиться к этому! Двери были высокими и раздвижными, с квадратными зубами — он не мог сравнить это ни с чем другим, чем не крокодилом. На них были какие-то большие и высокие буквы, значение которых, разумеется, ему были неизвестны. Тоннель же был очень тёмным, холодным и тихим: шаги отдавались эхом по льду, который постоянно звучал. Поскрипывал, хрустел и звякал. А за железными ставнями крутилась метель, чей звук становился только тише и дальше. Росинант держался ближе к стенке, видя перед собой разве что пары и собственные выбивающиеся пряди. Внезапно, совсем неожиданно для такой тишины и спокойствия, следующая дверь открылась, впуская белый рассеянный свет. И высокую тень. Несколько высоких теней, если быть точнее. Вошедшие постоянно болтали и обсуждали что-то, жаловались на холод и страх. Дезертир быстро догнал — это те потерянные дети... От чего-то разнообразного размера. Некоторые из них больше напоминали гигантов — чуть ли не выше его самого. В лёгких белых одеяниях, босых ножках. А потом в глаза бросилась другая деталь — трупы, встроенные в мёрзлые стенки. Ну и жуть! Дети тоже этих видов не оценили. Донкихот прикурил сигарету. Кажется, своим пшиком он привлёк внимание сопровождающих, и те спросили: — Кто здесь?! Так-с, уже стало чутка понятнее. Настолько, что всё ещё ничего. Это что же так получается? Его обогнали? Раскрытия дела, возвращения детишек и плата за проделанную работу не будет? Хотя какая уже работа — разве что других дораспугать и самому вымыть ноги. Табачный дымок кажется и до них доплыл — дети сморщились, посторонились. Ну да, Роси немного страшноват для своих годов, подумаешь. Ну, пахнет он как какой-нибудь бомж с улиц Либерталии, нежели чем как служащий отделов собраний. Он скорее как верный пёс, ожидающий великого возвращения своего хозяина — Сэра Крокодила — чтобы служить дальше. А пока, эдак так, у революционной армейки разве что по звоночку. Бедная его Ден-Ден Муши, не вымерзла ли улиточка? Проверив свой карман, похлопав по груди, он сипло выдохнул: на месте. Дрожит, правда, но жива. Такие переживания ему напомнили маленькую смазливую мордашку. Эх, тоска-тоска. Волосы его совсем уж распушились от нервов. Пригладив их потными ладонями и случайно зацепив глубокий порез, он тихо ойкнул. Его ботинок, уже между прочим полностью отошедшей плоскостью подошвой, скользнул по льду. Он пытался ухватиться за воздух, но тот, к сожалению, неосязаемый. Упал и, походу обстоятельств, разбил какую-то вещицу, прикреплённую к спине. Та смачно хрустнула и укололась ему меж лопаток. Можно сказать, что это замечательно и превосходно — подобным образом падать и смягчать отношение окружающих к себе. Но как же это всё-таки, блять, больно. Росинант признаёт, что он очень слаб. И то, что он устал, хочет спать и есть. А в руках только пачка сигарет, да улитка. Но пока поеданием способов связей он не занимался. И денег было столько же, сколько было и в той лачуге. И когда у него был отец и брат, больная на кровати мать. То есть, нема. И лежать так, вполне удобно. Холод облегчал болезненные ощущения, сводя к минимуму. Это было даже под руку, совсем как мимо пробежавшая компания. Ну, ладно. Тут и без него справились, весьма и очень хорошо. Только вот, что в отчёте писать? Приехал, значит, на остров Катастроф. Встретил странных существ, которых тьма-тьмущая, куда ни посмотри одни и те же. Наверное новые обитатели? После инцидента выжили и размножились. Отыскал оставшуюся в целых лабораторию, зашёл. Встретил пропавших детей, каких-то сопровождающих их. И на этом закончил, удалился с задания. Вот, дескать, нечего было делать... Отморозив в конец свой квадратный зад, Донкихот привстал и оглянулся. Чёрная опушка каким-то образом залезла в рот, и он несколько минут подряд пытался её хоть каким-нибудь образом собрать с языка. Пальцы пахли табаком и порохом, были кислыми и солёными на вкус. А грёбанные волоски никак не отходили! И, сука, если выпрыгнет санная болячка на языке, он себе его оторвёт и действительно станет немым. Дурость! Отплёвываясь, Роси шёл по коридору далее — там, где горел белый свет, слепящий глаза. Чем ближе он подходил, тем теплее становилось, чему можно было бы и обрадоваться в полной мере. Если тут ещё и завалялось чего пожевать, то цены бы не было этой миссии. Но встретили его серые тона и никаких намёков на съестное. Что ж, может если посолить улитку в морской воде, то получится не так уж плохо, можно и попробовать. Но, от мыслей о том, как лучше всего потратить сочную Ден-Ден Муши, его отвлекли гады на копытах и жёлтых комбинезонах. Начали палить из своих орудий, и Роси, честно признаться, струсил. Одел пространство и сбежал, подбирая ходы. В итоге, завернул в какую-то тихонькую, мрачную комнатушку. Кажется, прошло немало времени с тех пор, как он, врезавшись, начал пялиться в рядом упавшего молодого человека. И ещё не меньше прошло времени с тех пор, как он в последний раз видел эту уставшую морду на плакате о розыске. А между прочим, на своего ненаглядного он смотрел каждый раз перед сном, чтобы знать, что жил он, блядь эдакая, не зря. Перекошенное, неверящее выражение. Да, Ло точно увидел призрака наяву. Или, иначе сказать, зомби — это он так, любя себя сравнивал. Поправив шапку, немного потрепав ус и нечаянно ойкнув, Росинантушка покрылся постыдным румянцем за свой внешний вид. Хотелось бы, чтобы Трафальгару никогда бы не пришлось видеть то, во что он превратился за долгие тринадцать лет. Спасибо судьбе за такой подарок — встречу, и чтобы эта судьба горела в воображении атеистов, сука такая, что привела его сейчас. Приподняв руку в жесте "Мира", зомбак широко улыбнулся: — привет, Ло! Хотелось ещё добавить что-то вроде того: знаешь, а я ведь сюда как раз для поисков маленьких затерявшихся детишек. Ну, ты уже не так мал, но, знаешь, я так скучал по тебе и всё ещё люблю. Надеюсь, что ты очень хорошо поживаешь со своей командой, и, пожалуйста поделись со мной своей историей. Но эти слова затерялись где-то, и он удушливо смутился ещё сильнее. Сложил мокрые ладони за пазуху, малость дрогнул и поднял свои глаза. Обнимались они ещё долго, душно, так, как Росинант даже не думал обниматься. Тёплое, почти горячее тело жалось к нему, тряслось. А он только и мог, что теряться, смущаться и сильнее прижимать к своей груди. И после, они щупались. Роси дёргал веки пирата, тянул за ухо, на котором был пирсинг, и думал, как сильно его ребёнок не изменился. А Трафальгар больно пощипывал бороду, дёргал за струящиеся локоны, то и дело лез руками в рот. Донкихот подметил тату — как и думалось, стоило отпустить мелкого паршивца, так он и использует эту свободу. — мелкий негодник, ты что с собою наворотил? — у меня такой же вопрос, Кора-сан, — старое прозвище, несмотря на свою неприятность, вызывала целую волну чувств в груди, отчего он даже задохнулся, — ты постарел на лет тридцать, не меньше. Последние же слова явно намекали, что ему стоило бы сходить к барберу и поскорее. — и, вы как раз вовремя, я собирался напасть... А вот и его любимое дитя. Со своими незримыми целями и местами. Это ли не Д? Вздохнув, Кора-сан улыбнулся. Теперь, наконец, нет нужды в сигарах. Наконец, он чувствует, что там, где должен был быть. И, возможно, спокойствие к нему ещё годами не придёт, с такими вот нападками.