Слойка

      Риордан не ест капусту, она противно хрустит. Но.       Риордан — мрачный пацан, и он не любит розовое. Но.       Риордан, в конце-концов, не в восторге от холода и слякоти. Но.       Но к нему пристала та мерзкая девчонка из параллельного класса вместе с подтанцовкой. Он, конечно, ответил тем же. Проорал через стылый тротуар все плохие слова, которым научился, вдыхая побольше воздуха, чтоб казаться большим и независимым. У девочки, он видел, тряслись толстые щёки. Видимо, от недостатка таких же веских аргументов.       Они погавкали друг на друга, как злобные собаки, и разошлись. У обоих, на самом деле, слабели коленки от осознания, что придётся кого-то бить за их слова.       Но.       Вы ведь помните, что Риордан — мальчик, ещё даже не подросток, так? А все дети жестокие. У них нет опыта, нет способности принимать тебя, даже если ты гадкий, нет терпения. Они эгоистичны, хотят вот эту игрушку и прямо сейчас.       Риордан прошёл через детскую площадку в противоположную сторону от той девочки. Резиновое покрытие пружинило под ногами и хрустело от легкого мороза. Он бы не хотел здесь драться, слишком уж пустынно, серо и обрамлено домами.       То, что он видел, слишком отличалось от бойцовского ринга, который развернулся в детских, неподготовленных мыслях. В голове он уже схватил эту дрянь за мышиные волосы, ногтями, до крови, вцепился в дряблую щёку.       Висок бы хрустнул от удара, как вялый и толстый кусок капусты в рагу.       Кровь бы размазалась по жиденькому снегу, растекаясь в розовое, а Риордан бы улыбался.       Он бы впервые порадовался слякоти, потому что ей можно стереть следы, после неё не видно бурых пятен, потому что на их месте земляные.       Риордан — умный и воспитанный мальчик, поэтому суёт такие мысли куда подальше, под натянутую на глаза шапку, в скомкавшийся шарф. И злость, с которой душат котят, остаётся только в хмуром лице и стиснутом кулачке.       Да?       Остаётся, да. Вырождается в жгучую обиду, которая, как мама говорила, должна что-то ему отравлять.       Исковерканная злость остаётся в плывущем, как в жару, воздухе над мёрзлой детской площадкой. Там, в метре над резиновым покрытием, принюхиваются.

***

      Риордан знал, что не может контролировать злость, по крайней мере, не может заменить её чем-то другим, как это делают взрослые.       Он уже самостоятельный парень, ему тринадцать, но с эмоциями всё ещё проблемки. Ему не объясняли, что делать, если хочется воткнуть в учительницу карандаш, а самому выпрыгнуть в открытое окно. Говорили, что надо давать сдачи, если бьют, но на этом советы заканчивались.       Беда в том, что его никто не бил. Некому отвечать.       Так что все ненужное и страшное, которое возникает после того, как накричит женщина с выщипанными бровями и перламутровой помадой, он складировал подальше. Как мусор, только еще и придавливал, чтоб не полилось изо рта. А потом Риордан приходил домой и все начиналось сначала.       Овощи с красным острым соусом хрустели на зубах (опять капуста), теплый свет на кухне не скрашивал того, о чём рассказывала мама. Лучше б она готовила так же хорошо, как говорила о работе.       Он очень хотел, чтобы бурлящие эмоции вскипели и вылились в магию, как об этом говорили в школе. Тогда он мог бы драматично хлопнуть заклинанием об дверь и уйти в свою комнату без вопросов. А что, волшебники многое могут себе позволить, у них же в подчинении, как говорили, самые тёмные сущности с нижних слоёв реальности.       Которые тоже вдыхают запах острого овощного рагу в тёплом пару над плитой.       Риордан не может разобрать ни слова из рассказа мамы. Он мягко и незаметно, как уже научился, сжимает край стола так, что ногти продавливаются сквозь скатерть. Болтовня, бубнеж соседей, стук ложки о тарелку сливаются в равномерный зудящий гул в ушах.       Он не видит сковородку.       Риордан видит не дальше своей ладони, в которой зажата ложка. До желтоватых костяшек. Длинная, с витиеватым кончиком с претензией на изящество. Такую удобно воткнуть в глаз. Вычёрпывать из глазницы, как из скорлупы выковыривать яйцо всмятку.       В звоне ложки о тарелку Риордан слышит крик собственной матери. Ей давно пора бы заткнуться, лучше готовить и меньше спрашивать, как у него дела. Все равно ничем не поможет, он все равно постоянно будет чувствовать на себе внимательный взгляд.       Извне.       Кипящая злоба испаряется чуть ли не с пшиком. Мама только спрашивает, зачем он с ложкой играет, уже ведь не маленький.       Пар над открытой сковородкой не сгущается, не мерцает, нет. Риордан кладёт тарелку в раковину, не оборачивается и отмахивается, что в школе просто учителя мерзкие, доконали. Мама хохочет и говорит, что это все подростковое, пройдет.

***

      Потом ему начали сниться такие захватывающие картины, что хоть книги пиши. Или просыпайся с криками, как получится.       Сегодня занятия больше походили на шестичасовой разговор с очень дружелюбной, но невероятно приставучей родственницей. Такая себе душная тетушка, которая пытается и утешить, и узнать побольше, и неуклюже манипулировать. Риордан знает, у него есть такая по маминой линии.       Он поулыбался на психологические тесты, нарисовал кружочки в нужных местах и устроился поудобнее, чтобы мечтательно пялиться в окно. Зелёная листва за ним принимала куда более интересные формы, чем три колонки с вопросами.       Честное слово, Риордан больше учился владеть эмоциями не на этих занятиях, а когда дрожащей ногой ковырял плинтус у двери своего учителя.       Тем не менее, он честно постарался не уснуть от нудного бубнежа и дождался конца уроков, чтобы поговорить.       В большие окна светит весеннее солнце, в кабинете почти нет парт: большую часть занимает ковер и разнообразные цветастые подушки. В центре, так уж и быть, стоит низкий столик, который мягко отсвечивает на свету. Охра…очень странный преподаватель, хоть и школа у них магическая.       Он заходит в кабинет, закрывает дверь. Та тихо, словно по секрету, щелкает замком. Даже низкий хвостик учителя как-то удивленно топорщится, когда тот замечает Риордана одного в пустом кабинете.       Еще бы не видеть на месте учительского плаща мерцание, и все было бы вообще отлично. Ткань еле заметно искрится, будто расшита блестками, но Риордан ведь знает, что она потертая и бордовая. Вокруг плеч Охры воздух плывет, словно они — раскаленная сковородка.       Подобное бывает у редких магов. Таким людям рассказывают сказки сущности из нижних измерений, такие люди танцуют на слоях реальностей, у таких людей вместо эмоций в мозгу плещется магия. Собственно, поэтому Риордан и обратился к своему учителю.       Охра поздоровался, хлопнул об столик пачкой каких-то бумажек, сделал очень понимающее лицо с налетом задумчивости и скрестил руки на груди, мол, очень занят, но послушаю. Риордан посмотрел исподлобья, как смотрят молчаливые и решительные хулиганы, поджал губы, а потом все-таки начал говорить.       Рассказал о фантасмагоричных снах, о растущей поломанной ярости, которая все никак не прорвется в магию, о маме, об ощущении, что что-то не так. И чем больше Охра слушал, чем больше перефразировал для себя неуклюжие подростковые слова, тем быстрее соскальзывало доброжелательное лицо. Мальчик не жалуется на слишком сложные тесты. Нет.       В лучах яркого и ленивого полуденного солнца за спиной пацана бурлило пространство. Еле заметно мерцал, сминался воздух. И у него было точное направление движения — к мальчику.       Риордан смотрел так тяжело, как будто считал, что учитель побежит трезвонить матери и всем психбольницам в городе. Или успокоит мягким, как стены в палате, голосом. Но не зря он доверился этому преподавателю.       Охра лихорадочно соображал, что делать. Темные брови сильнее сдвигались к переносице с каждым поворотом шестеренок в голове. Проблемы этого мальчика лежали глубже, чем могли достать обычные уроки, тесты и беседы. Возможно, даже не были связаны с неконтролируемой злостью, но с чем тогда?       С прищуром мужчина смотрит за плечо подростка, прослеживает направление движения воздуха и понимает одну вещь. Это не потоки ментальной силы, а корни, продолжающиеся метафизические сосуды.       Охра правда хочет думать, что Риордан — очередной впечатлительный ребенок, который испугался своих же эмоций, желаний и магии, но была одна загвоздка. Мужчина был слишком хорошим магом, чтобы ошибаться.       Слишком хорошим, чтобы не чувствовать фантомных прикосновений к сломанной руке, от которых боль сильнее дергала в предплечье.       Он прекрасно помнит, как ему досталась возможность колдовать. Смотрит на напряженного мальчишку и его мысли разделяются: одна сторона опухнет гордостью, если тот станет великолепным магом, другая будет кричать, чтобы Риордан никогда не ходил по этому краю реальности. Острому, плывущему под ногами.       Впрочем, Охре не в первый раз собирать свое дробленое мировоззрение в кучу, чтобы функционировать.

***

      После разговора с учителем проходит около полугода, но Риордану все еще немного смешно.       В тот день он задержался в школе дольше обычного, даже не встретил маму, когда она пришла на обед домой. Она ни о чем не спрашивала, только улыбалась.       Ну, Риордан теперь тоже будет улыбаться, если мама спросит, как у него дела. Хихикать над словами учителя, потому что они поразительно точно попали в цель, но показать этого нельзя. Он же умный, самостоятельный мальчик.       Он не преувеличивал, когда говорил учителю о снах, тревожных, но затягивающих, словно трясина.       Перед глазами расплывалось красная, бурлящая ярость, во сне принявшая форму горной реки, в которую его макали головой. Кажется, еще и кричали что-то жирными, слюнявыми губами, такими, как у девчонки из далекого детства. У девчонки, перед которой, помнится, и взорвалась осколками злость, а она даже не порезалась об острые грани.       Только во сне, возле речки, позади гипертрофированных губищ, был кто-то еще. Черный, как мушка, маячил на заднем фоне.       А потом некто подплыл ближе и оказалось, что это не надоедливый паразит, а черная дыра. Вокруг нее искривлялся космос, втягивал в себя омерзительные губы и отовсюду хлестало красное, будто их проворачивали в мясорубке. Без звука. Они растягивались в ниточку, из них выдавливалось алое и тут же смешивалось с чернотой космоса.       И получался, почему-то, фиолетовый. Риордан не понимал цветовых решений, зато прекрасно чувствовал сонное оцепенение и то, что он ничего не противопоставит черной дыре, во сне рвавшей слои реальности один за одним.       Несколько измерений-слоев во сне пробивались не сложнее, чем бумажный пакет, склизкий и заплесневевший, зеленовато-желтый и отвратительный. Не идет ни в какое сравнение со спокойным космосом, куда провалился Риордан. Сине-черное пространство вокруг еле заметно дымилось, но не было удушливой вони, как от настоящего пожара.       Был густой, насыщенный аромат сандала и благовоний, которым иногда пахло от его учителя. Возможно, это были духи, а мог быть запах магической лавки.       К Риордану тянулись руки. Большие ладони с тощими пальцами, темнее темноты, чернее космоса.       В голове щелкает, он просыпается.       То, что показывали за закрытыми веками, подозрительно мешалось с реальностью. Пропорции слишком ровные, такие, чтобы очнуться и забиться в угол, поближе к холодной, отрезвляющей стенке. Риордану уже четырнадцать, и ему бы не хотелось просыпаться в луже, как маленькому, но сейчас он был близок к этому.       Теперь в голове как будто свет зажигается. Наконец-то доходит смысл фразы «И живые позавидуют мертвым», потому что и правда, лучше бы он, как настоящий романтический герой, тихо скончался во сне. От сердечного приступа, переутомления, да мало ли причин внезапной смерти может быть!       Тогда бы он не сидел сейчас, забившись в угол, как побитый щенок. Не слышал бы стука сердца вместо остальных звуков, не вглядывался в тени под столом, не чувствовал, будто точечки узора на обоях превратились в глазки. Много маленьких, голубоватых в лунном свете глазок, как у моллюсков. Только двинься — сотни зрачков уставятся на тебя.       Если бы Риордан не проснулся от этого сна, то он бы не чувствовал желания потянуться навстречу чудовищным ладоням.

***

      Ну ладно, он же пытается рационально мыслить. Прекратить ежедневную нервотрепку самому себе в подарок от того парня в зеркале.       В свободное время, которое почти всегда у него есть, Риордан уходит из дома. Куда угодно: гулять по улицам, шариться по пустырям, пропитанным остатками заклинаний, разглядывать безделушки в магических лавках. Все для того, чтобы не видеть перед глазами алый водопад ярости из снов и не думать о том, как бы намотать кишки очередной училки на вилку.       Охра умудрился вызвать мать вместе с сыном в школу. Мол, ваш мальчик странно себя ведет на занятиях, поговорите с ним, пожалуйста.       Пожалуйста.       Риордану понравилось это слово и то, с какой интонацией его произнес учитель. Мягко, словно просил невнимательную ученицу прочитать текст задачи еще раз, вдуматься. Но мужчина не учел одного: профессиональной деформации. На работе мама сочиняла сомнительные тексты в газетенки так быстро, будто клеила аппликацию. Даже быстрее, потому что она не думала при этом.       Может ли в извилинах что-то перемкнуть за короткий разговор? Тогда Риордан стоял за маминой спиной и наблюдал, как она, судя по доброжелательному лицу, будет шпарить по привычному шаблону. Даже лоб не нахмурила, браслеты не поправила. Изо рта будут падать кирпичики: «Да, конечно, проведу беседу с мальчиком. Вы знаете, я когда-то тоже в школе работала, запомнила, как это происходит. Даже не знаю, вдуг он в отца пошел и у него так тяжело проявляется магия?»       Но это было тогда, в один утомительный вечер. Сейчас Риордан ныряет под рваную колючую проволку, хрустит осколками бутылок под ногами, пригибается к высокому желтоватому бурьяну, чтоб его не заметили. Этот пустырь никому даром не сдался, но традиции дворовых мальчишек надо соблюдать.       Вокруг небольшие холмики чуть выше самого Риордана, между ними — потрескавшаяся земля, кустики травы и какие-то палки. Он присаживается на корточки, берет одну из деревяшек. Обугленные края пахнут пеплом и землей, но больше ничего нет. Это хорошо, значит, что здесь редко или почти никогда не практиковали магию.       В школе их учили, что надо быть осторожными и контролировать свои эмоции, потому что от них зависела магия. Риордан, конечно же, пришел сюда не школьные знания повторять.       Тем не менее, все, что всплывает в голове — это стандартная разминка. Риордан неловко машет руками, нагибается и вспоминает самую яркую эмоцию, которую он когда-либо испытывал. С нее начинается заклинание.       Злость.       То есть, конечно, в школе он вспоминал другое и искренне старался верить в какую-нибудь хиленькую радость, с которой было безопаснее всего начинать колдовать. Но. Он же пришел не формулы из тетрадок повторять, правда?       Риордан заканчивает разминку и смущенно ковыряет носком землю. Сандалии и так пыльные, какая разница. Пару раз проходится туда-сюда, буквально не знает, как подступиться к задуманному. Тяжело дышит, втаптывает подошвы в землю, раздувает злость.       Пока не видит дрожащее марево поздней весной. Парящее над землей, с темными мушками внутри.       И Риордана ломает как тогда, зимой, в детстве.       Пульс отдает дрожью в коленках, глаза распахнуты, чуть ли не на лоб лезут, кровь грохочет в ушах, холодные пальцы тянутся к вискам. Пока что его пальцы.       Искрит мысль, что волну эмоций надо бы направить, и тогда все получится. И он направляет.       Через страх, мешающийся с горчащей яростью, представляет, как алый фонтан бьет из его головы прямо в воздух, в дрожащее мерцание. Много раз такая картинка появлялась поверх лиц других раздражающих людей, но впервые — поверх собственного.       Получается.       Из головы высасывают целый мозг. Писк в ушах, и боль в голове пропадает, как и злость. Черная дыра оторвала шмат реальности, прорвалась в мир и всосала его эмоции через трубочку. Посмаковала и решила, что надо бы поделиться вкусняшкой с парнишкой, который корчился на пыльной земле. И разделила с ним чувства.       К голове Риордана будто присоединили слив, в который утекло все, что давило на его черепушку изнутри. Все желания, ощущения, переживания выскользнули в черное ничего. Стало легче дышать, но.       Ничто было жадным.       Вскоре блаженная пустота в голове стала ощущаться, как сосущий от голода желудок. Риордана начало выворачивать наизнанку, потому что слою реальности, с которым он связался, нужно было больше, желательно, сожрать тело парнишки целиком.       Как он не пытался направлять ментальную силу во все стороны, дабы увидеть хоть что-то, ничего не получалось. В измерении, куда затянуло его разум, было столько темной доисторической силы, что сдвинуть ее школьными заклинаниями было невозможно. Даже звучало смешно.       Выбраться своими силами Риордан не мог, поэтому начал панически дергаться. Все шло ровно по его безумному плану — выплюнуть в пространство столько эмоциональных сил, чтоб слой реальности прорвало, и он наконец смог добраться до места из своих снов. До космоса.       «Но» было спрятано на самом видном месте. Человеческая психика отделена от физического мира столькими измерениями, потому что иначе люди бы вымирали пачками от чудовищной силы своих эмоций. Куски их разумов догрызали бы сущности с нижних слоев, а тела бы увозили сразу в морг, минуя психбольницы.       Риордан чувствовал, как у его ментального тела от напряжения пошла кровь из носа.              А потом его подхватили те же руки, что были во сне. Тогда он очнулся, трясясь от страха, но сейчас он к ним потянулся. И растворился.       По ощущениям, его разум протягивали через игольное ушко. Риордан плыл куда-то вместе с руками, чувствовал, что, будь у него сейчас тело, оно бы хрустело, перемалывалось и кашляло кровью от тяжелой темной энергии, которая здесь жила. Именно жила, потому что несли его с какой-то целью, значит местные сущности были разумны.       И заинтересованы в нем.       Последнее, что видел Риордан перед тем, как отрубиться от боли в голове — это пустые глаза со зрачками-точечками. Невероятных размеров существо, черное и изломанное, внимательно его разглядывало, пока он сидел на ладони.

***

      Риордан протирает глаза и обнаруживает себя, лежащего на земле, как пьяницу. Голова раскалывалась точно так же.       Видимо, он упал там же, где и стоял, когда вздумал практиковаться в магии. Вокруг ранний теплый вечер, мать, наверное, еще не вернулась с работы. Он с трудом, опираясь на руки, встает, отряхивает тонкую кофту, вытряхивает из карманов забившийся песок. Затишье после бури.       Засохшая кровь под носом и грязь, забившаяся под ногти, указывают на то, что он катался по земле в истерике. Он бы не удивился, если б обнаружил еще пару шишек на голове и счесанные об землю руки, но все чисто.       Тошно от того, что сейчас надо идти домой, разогревать себе ужин, писать натужно-красивую чепуху в сочинении на дом. Риордан даже не помнит, по какой оно теме.       Потому что в паре метров над землей ему до сих пор чудится мерцающий воздух, а за ним — бурлящая энергия. Пусть больно, да, и, наверное, не очень хорошо для рассудка, но попасть в место из снов стоило того.       Риордан еще немного стоит и смотрит в сиреневое небо. Выглядит как обычный вольный подросток, пыльный, местами грязный, с темными растрепанными волосами, в практичных штанах с карманами по бокам.       Но теперь он — маг. Пусть с немного съехавшей крышей.       Он возвращается домой, на худой спине пронеся по улицам и переулкам свою гордость, пусть никто больше ее не видит. Молча подогревает ужин простеньким заклятьем (чуть не спалив всю кухню), ест и смотрит в тарелку так, будто она узрела явление гения.       Гения, который греет еду только себе, потому знает, что мать вернется ближе к ночи. Что ей не будет интересно, почему кухня разгромленна.       Ему не снятся кошмары ни этой ночью, ни следующей, никогда больше. Зато появляются люди, которые всегда страшнее любых вывихов разума. Тупые школьные хулиганы.       Риордан в свои гордые почти пятнадцать относил себя к хулиганам умным, которые иногда и не хулиганы вовсе. Не обращал внимания на гадкие взгляды, когда оставался после уроков и таскал книги то из школьной, то из личной библиотеки Охры. А потом доигрался.       Его зажали после уроков в неприметном переулке, которым он пошел, чтоб проветрить голову. Сверкнул какой-то кулон, видимо, со скрывающим заклятьем, чтоб можно было строить невинные глазки и умывать ручки. Купил кто-то из старших знакомых этих гаденышей.       Риордан повернулся, будто делал большое одолжение. Он не видел лиц, ему было плевать, но уже вызверился настолько, что хоть землю под ногами поджигай.       Книжки, практика и сочувственные взгляды учителя вперемешку с советами принесли свои плоды: теперь он был не просто угрюмым подростком, который учился в школе для потенциальных магов, нет. Теперь он — это типаж «тихого злодея» с крышей, лихо заломленной на бок.       Риордан чувствует знакомую полыхающую злость, когда ему в лицо вместе со слюной прилетают претензии. Мерзкие, выплюнутые лающим голосом, которые обычно орут тетки с перламутровыми губами и бровями-ниточками. Выливают ушат зависти и помоев, как будто он заслужил.       Он, предсказуемо, хочет намотать школоте кишки на уши. От мягких наставлений Охры проблемы со злостью никуда не делись.       Знакомое колебание воздуха за спиной. Чувство, будто к мозгу подсоединили слив. Слышимый только для него одного потусторонний вопль, от которого истончается реальность. Ну, ребятки, вы сами напросились.              Свора решает показать все, чему научилась у старших товарищей-волшебников. Лепит заклинания, как куски грязи, из плавающих в этом измерении эмоций. Швыряет в ноги и в лицо Риордану, надеясь его оглушить, а потом разбегается по переулку. Надеется избежать ответа, но куда маслу против ножа?       За такое Заарани съедают живьем. Особенно его собственный, с которым Риордан нашел общий язык.       Он сворачивает ярость в шквальный ветер, от которого чужие заклятия разлетаются обрывками. У каждого из этой шпаны одинаково широкие глаза от ужаса и синяки на лицах от ударов. Порыв ветра раскидал их по переулку, кого-то в грязь, кого-то в лужи, а некоторых — впечатал в кирпичные стены.       Самый сообразительный пытается из своей лужи кинуть заклятием, но успевает только поднять руки. Риордан быстрее, ветер с песком и водой из лужи — лучший резак. Пацану отрубает кисть, она плюхается в воду, кусочки костей падают туда же. Кровь льется ему на колени, расплывается по луже бурыми пятнами.       Риордан видит перекошенный открытый рот хулигана, и по венам будто фейрверки запускают, в них лопаются пузырьки газировки. Отлично, восхитительно, чтобы магия текла, как кровь, огонь и вино сквозь его мозг, но главное — чтобы этих уродцев шматками раскидало по стенам.       Собственно, происходит то, от чего Охра предостерегал. Говорил, что от такого с ума сходят. Риордан полностью сливается с эмоциями. Призывает своего Заарани с других слоев реальности.       Шпана цепенеет, когда видит, как пространство за спиной этого пугающего паренька идет волнами, потом трещинами. Через них видно черное, живое. Мембрана реальности неслышно рвется, из дыры вылезает, протискиваясь, тощее гигантское тело. Длинные костлявые руки тянутся к хулиганам медленно, будто желают мягко отстранить.       В глазах и окрытом рту нет жалости. Там гудящая черная дыра.              Если Риордан уже не сдерживается и закручивает тела в вихри, протаскивая по стенам, то Заарани уничтожает ментально. Все еще оставаясь связанным с потусторонним измерением (разрыв пространства еще не закрылся), он прокручивает их разумы в мясорубке.       По кирпичным стенам сползают сгустки крови вперемешку с волосами, пальцами, обрывками кожи и одежды. То, что осталось от хулиганов, конвульсивно дергается и блестит влажными обломками костей, но сохраняет остатки сознания. Потому что Риордан попросил.       Чтобы они, все еще живые, позавидовали мертвым. Сволочи.

***

      Тел не нашли, как и того, кто это устроил. Заарани исчез, захватив с собой останки и оставив вокруг кучу магических помех, белого шума, из-за которого никакие амулеты поиска не работали. Из ближайших волшебников, которые могли бы опознать преступника по обрывкам заклинаний…был только Охра. Он сделал скорбное лицо, сказал, что помехи слишком непроходимые даже для него, и покрыл новоиспеченного мага.       А потом позвал Риордана на головомойку, но сдулся, даже не начав. Буквально. Набрал в легкие прохладного вечернего воздуха, расправил плечи и…закрыл лицо ладонями. Казалось, что он почти плачет. В сумраке жилистые загорелые руки были похожи на сухие ветки. Горько.       Он не спрашивал зачем и почему. Молча, как и всегда, понял что-то о своем ученике, прочитал между строк и угловатых подростковых жестов.       Во всех книжках, которые помечались для школьников как «высокоуровневые», было черным по белому написано, что ни в коем случае нельзя позволять Заарани разделять с тобой эмоции, а тем более убивать людей. Потому что они поглотят тебя, станут твоей частью, ты станешь ими.       И Охра нервозно дергал себя за низкий хвостик не потому, что упустил талантливого мага. Он ковырял застежку плаща, пока та не оторвалась, потому что не спас живого человека. Оказалось не в его компетенции.       Человека, которому уже ближе к восемнадцати. Риордан живет отдельно от матери в другом городе и очень не хочет вспоминать. Ни ее, ни школу, ни кровавую баню в узеньком переулке, ничего.       Когда к ним домой пришли с вопросами, мама даже не сразу поняла, почему к ее угрюмому мальчику есть какие-то претензии. Он же только что пришел из школы, вечером, да. Ну задержали, бывает, правда? Правда, мама?       Со следователем удалось договориться так, чтобы последствия сказались только через несколько лет. Потому что измерение, в котором живут Заарани, содержит в себе психику всех людей на планете, и ее тоже можно понадкусывать.       Больше никто не мешал странному юноше быть хмурым и отчужденным. Риордан приходил со своей непыльной работы в магической лавочке, где продавал около-колдовское барахло, ел нехитрый ужин под названием «собери себе сам» и ложился спать.       Чтобы во сне, через глубокие слои подсознания, его всосало в нижние измерения.       Чтобы стать тем, кем он никогда не был.       Только голова Риордана касается подушки, как он чувствует знакомое ощущение падения, будто с горки скатывается. Его сознание, как тогда, на пустыре, на ментальной силе пробивает измерения, чтобы встретиться лицом к лицу с космосом.       Со временем он научился управлять своими перемещениями так же, как худо-бедно контролировать злость. Так что он не шмякается о метафизическую землю, а плавно приземляется и встает на ноги.       Справа бугрятся грозди его сознания. Даже отсюда, как бы издалека, видно, что они неправильные, багровые и воспаленные. Вокруг них вьются призраки. Наверное, паразиты ждут, пока он сойдет с ума и плотину прорвет.       Заарани ждет его здесь же. Со временем он стал только уродливее: с головы свисали темные ошметки, позвонки выпирали через кожу даже не буграми, а болезненными лезвиями, ноги из костей и жил в физическом мире бы не выдержали веса тела. Но здесь ему все можно.       Риордан наконец-то расслабляется. Сливает усталость, рабочее раздражение и тоску в пространство, как в помойку. Пытается протянуть руки, чтобы ухватиться за темно-синие завихрения энергии, вкладывает эмоциональные усилия, но что-то идет не так.       Не так, как он привык.       Как в пятнадцать, душным вечером, среди кирпичных стен и кровавых соплей на стене. Что-то в нем трещит по швам, ломается с хрустом.       Это справа рвется-таки его психика.       Цунами из горечи, радости, злости, грусти, обиды и тревоги захлестывает с головой, заставляет захлебываться и пробовать на вкус все, что он так долго копил, сливал и складировал в голове. На вкус как перебродившие помои с ноткой слез.       Заарани ковыляет поближе, чтобы напиться.       Риордана несет куда-то явно ниже, мощный поток пробивает слой за слоем, крутит и не дает всплыть. Желания дышать тоже нет, потому что… …Потому что образ матери окрашивается разводами бензина. Оказывается, в нем можно найти фиолетовый вечер, в котором она возвращается с работы, теплый желтый, когда она встречает из школы, стоя у плиты, уверенный зеленый, когда она выгораживает его от той самой тетки с перламутровыми губами.       Риордан не знал, что в нем можно найти столько красок. …Потому что багровая ярость густеет и сворачивается в плащ Охры. Теперь это не клыки, окрашенные кровь и рвущие тебя на части, а бордовое, веселове, искрящееся на солнце вино.       Через него проносятся космические ветра эмоций, выталкивают личность даже из нефизического тела, чтобы заменить концентрированными чувствами. Слиться с ними, почувствовать бездну волшебства за спиной. Он хотел, чтобы через пальцы лилось колдовство.       Вот только на Риордана смотрят пустые глазницы.       К нему принюхиваются.       Чтобы на следующий день он не проснулся.       Риордан умер в постели с пеной у рта и кровью из носа, засохшей на подушке. Разрыв сосудов, кровоизлияние в мозг.       Призраки смотрели пустыми глазницами, призраки тоже хотели жить.