Береги свой хой

— Я пробрался на этот концерт не затем, чтобы здесь скучать! — Пусть играют, кто должен играть! — И молчит, кто должен молчать! Андрей, вволю прооравшись, чуть развернулся, толкнул слегка Горшка, стоявшего позади, улыбнулся ему, мол, как ты там? Тот разулыбался в ответ, поднял руки, сделал деревце на ветру — лучше всех, говорит. Со сцены атакующе дребезжала музыка, Гребенщиков, росточком по локоть, где-то там, поперед трясущихся спин, чеканил в микрофон в своей белой панаме, музыканты наяривали от всей души. Для Андрея это был первый концерт «Аквариума», для Михи и Шуры уже второй — и как же, черт возьми, круто было подрыгаться под то, что слышал раньше только на пластинках! По потолку мигало синими, белыми, красными огнями, плясало на лицах, затылках, руках. Андрей все пытался в себе эти ощущения как-то скопить, схоронить, чтобы потом зарисовать или Горшку описать болтологией, но чувства ускользали медузами с каждой новой песней, перетекали во что-то новое, а неизменной переменной (крутое название для группы!) были только михины неуклюжие тычки в спину, когда тот сильно расходился на потоптаться. Горшок сегодня стоял позади во имя целей общественных — ещё до начала концерта жаловался, что «много девчонок прилетело, е-мое, не увидят же нихера, если я спереди буду». Объяснить Михе, что он весь свет собой не затмевает, ни Шуре, ни Андрею так и не удалось — Миха предпочел, изредка строя рожи, топтаться за Андреем, являя собой британского джентльмена, разве что слегка подпитого пивком, в парадных кожаных штанах и черной денимовой куртке размера на два шире журавлиных плеч (по утверждениям — трофейной, снятой с какого-то ржевского хулиганья, по факту — мать сжалилась и выкупила куртец после часов нуднейшего михиного нытья у хитроватого друга Горшка по кличке Вольт, промышлявшего уважаемым шмотом хер пойми откуда). Шура свалил ещё на третьей песне ближе к сцене, да и не мудрено — он для концерта где-то раздобыл майку с кислотной надписью stay trippy, и намерен был показать ее, не больше, не меньше, абсолютно каждому в зале. Андрей, со своей не шибко простой, но и не настолько вычурной джинсой, может и чувствовал бы себя чуть лишним на этом празднике стиля, но как-то мало ему размышлялось в этот момент — больше хотелось бездумно тусоваться. Повернувшись в один момент к Горшку, чтобы поделиться дурацкой идеей купить ему панаму и круглые очки, если (когда) им все же дадут выступить в Тамтаме, он обнаружил, что Миха тоже берет от жизни все — рядом с ним уже активно вертелась какая-то мелкая фигуристая девчонка с чёрненьким каре. Смотрел на нее Миха как слон на моську — топтался поаккуратнее, улыбался стыдливо, но с редким довольством. Девушка периодически рукой ему показывала, мол, нагнись, дорогой, что-то скажу — Горшок тогда послушно сгибался в гармошку, она что-то верещала, а он, приобнимая ее слегка, бойко бубнел в ответ. Когда взгляды их пересеклись, Андрей одобрительно покачал головой и показал большой палец. Михина лыба стала одновременно смущенной, радостной и глупой. На том он их и оставил, уже куда более внимательно вникая в перепитии судьбы старика Козлодоева, а заодно шаря взглядом, не качается ли какая-нибудь девчонка с каре и про его честь. Можно и с косичками, да и с хвостиками тоже неплохо. А то ещё разведут на поцелуи дам что Шура, что Миха — и останется он один нецелованный на «Аквариуме». Херня какая-то нечестная. Но девчонки качаться-то качались, но все какие-то взрослые, лет по двадцать — не хватит у Андрея духу подкатить. Топтался, получается, сам себе, как-то даже и дотоптался до того, что решил — девчонки просто сами не знают, кого именно теряют в этот великолепный вечер. Очарованный этой идеей, унылой темнотой багровой тени на потолке, слетевшей от барабанной установки, и особенно удачным гитарным соло песни до этого ему не знакомой, он не сразу даже заметил, что кто-то настойчиво дёргает его за рукав. — Андрюх! Андрюх! Пойдем пива еще возьмём! Себе и Рите! «Значит, Рита». Теребил его за руку, конечно, взбудораженный Горшок. Рядом с ним стояла-улыбалась черноволосая девушка, которая при ближайшем рассмотрении оказалась, хоть и низенькой, но постарше — ей бы Андрей дал не меньше двадцати. «Вот это Миха жук, конечно, уважаю. Интересно, она знает, что он мелкий? Или не сказал?». — Пойдем за пивом! — крикнул Андрей, улыбнулся девушке — и погнали они к выходу, хитрость проворачивать. Хитрость была в том, что на заднем дворе у зальчика, под стеной срезанных кленовых веток лежало сокровище — три литровика, к которым прикоснулись до концерта и планировали прикосаться во время и после. Но вместо выхода Горшок вдруг неожиданно наметил курс на узенький коридорчик, где музыка грохотала потише — и вот они уже стояли у пустующих репетиционных, вбившись в полутемный пролет под лестницей, и делили его с огроменной эмалированной ванной, доверху забитой подсдутыми морщинистыми шариками. День назад здесь проходил детский спектакль «Малыш и Карлсон». — Ты чего? — подпихнул Миху Андрей, — Погнали за пивом, а то девчонка твоя от жажды помрёт — не с кем целоваться будет. Ты, кстати, видел, что она постарше? — Андрюх, она…это, — Горшок махал руками и пучил глаза, пытаясь объяснить необъяснимое, — Она это…хочет…не только короче… хочет, чтоб мы к ней пошли…ну, я пошел… «Как вообще можно состроить рожу, чтобы счастье переплелось пополам с ужасом?» Андрей хохотнул. Потом ещё раз хохотнул. И ещё разок. — Да блять, Андрюх, не смешно нихера, вообще нету ничего смешного, ну, — забубнил Горшок, потонув ладонями в лохматой голове, — Чё мне делать-то теперь? — Радоваться, — округлил глаза Андрей, — Чего тут делать ещё, как не радоваться, Мих? У тебя вообще было… когда-нибудь? Миха замялся. — Да ну не было, е-мое, — сказал, наконец, будто в бассейн бухнулся. — Ну, значит, теперь будет. — А у тебя было? — Неа, — честно помотал головой Андрей, — Один раз только…ну, вроде вместе посидели, поделали всякое. — Это какое? — Ну, с Олькой, подругой Даника, помнишь такую? Она ко мне заходила как-то, какую-то пургу про стенгазету для училища гнала, чтоб я порисовал, я ей коньяка предложил, чтоб без этих жлобских разговоров. Она подпила, говорит — ой, давай друг другу приятное поделаем. Ну вот…поделали. — А чего делали-то? — Горшок навис над ним тенью Носферату, а лицо — ну совсем отчаянное, как у студента юридического, который за полчаса пытается весь учебник по гражданскому в себя впихнуть ради экзамена. — Ну чего мы, по-твоему, делали, Мих? — Андрей неожиданно сконфузился; делать-то куда проще, чем объяснять, — Ну то же самое, чем ты, болван, маешься по ночам, только друг другу. Или когда парни собираются вместе и смотрят видеофильмы всякие с сиськами-письками и… Лицо Горшка поменяло оттенка три после услышанного. — В смысле парни…порнуху смотрят вместе? И прям это…тоже вместе? — Ну да, — Андрей прищурился, — Ты ещё скажи, что никогда на таких вечерах не бывал. Горшок ошарашенно помотал башкой — все еще пытался представить, что да как, видимо. — Ну ты и воробушек, конечно. — Эй, иди нахуй, блин! Андрей поглядел на друга уже куда внимательнее. — Ты хоть целовался когда-нибудь, Мих? Чтоб не с мамой, не с бабушкой… — Конечно, бля, — запальчиво отозвался Горшок, но запал под андреевым взглядом продержался буквально секунды две, — Точнее, ну…это меня целовала одна…шурина эта, знакомая. Тоже пили с ним, она меня поцеловала тогда. Я ж рассказывал, е-мое…сто раз уже. — Эту я помню, пылесоска, да? — Ага, — прыснул Миха в ладонь. — А сам? Чтоб подойти и поцеловать? — Ну… наверное, нет, — Миха смешно запунцовел, а в Андрее буйным цветом расцветал хмель, иначе и не объяснишь ту херню, что с его языка слетела по итогу. — Ну блять, тогда можешь на мне потренироваться. — На тебе? — Миха вылупился на него, — Ты чего такое говоришь, Андрюх? — и заржал. — Так а что такого? — буркнул Андрей, в секунду пожалевший об этом своем благородном порыве, — Это же треня, ничего больше. Девчонки постоянно тренируются друг на друге. — Ну это девчонки, мы-то не девчонки. — А тренироваться все равно надо, Мих. Сейчас вон пойдешь к девушке — и тотемом до конца вечера простоишь, если она сама не поцелуется, — Андрей открыл рот, скосил глаза и показал дундука, каким, по его мнению, будет выглядеть безынициативный Миха, — Ээээээ-ыыыыыы-ммммм. — Ой да нахуй тебя, — с сомнением сказал Горшок, ухватившись рукой за подбородок. Задумался, значит. — Да ты не хочешь — как хочешь, — махнул рукой Андрей, перед этим значительно хмыкнув, — Я ж не набиваюсь, это просто так… помощь голодающим Африки. Манделу твою освободить всем селом пытаемся. Девчонки любят инициативных. Горшок проглядел на него недоверчиво. — Нет, ну можно вообще, — наконец, промямлил он, — Только это…ты Шуре не говори, наверное, да? — Ну так и ты Шуре не говори тоже, — гоготнул Андрей, который все ещё сам себе объяснить не мог, зачем затеял эту пиздовасию — да уже и не пытался, честно говоря. Он только сейчас понял, что как никогда близок к поцелую михиными губами — и от мысли этой слегка занервничал, хотя до того казался себе натурально молодцом. — Ну…давай тогда, блин. Становись удобно. Щас я… — Миха положил руки Андрею на плечи, выдохнул — и уставился на него воловьими глазами, — Готов? Можно? — Да можно вроде, — Андрей хотел было пожать плечами, но Миха держал его крепко, не дернешься. По горшковскому лицу туда-сюда шныряла паника, меняясь местами с косым лучом коридорной лампочки, зазолотившей черный вихор и часть крутого лба молнией, а выражение было точь-в-точь, как тем днём, когда одногруппы Котенков и Сидоренко предложили ему на спор засунуть в рот осу на пять секунд. Ходил потом с кривой щекой неделю, денёк даже полежать пришлось — но бесконечно собой гордился, что справился. Когда Миха, наконец, неловко клюнул его в губы, Андрей зажмурился — уж слишком близкими показались ему михины темные глаза. Колени эту близость отчего-то отказывались терпеть, начинали подводить по-стыдному. — Чего, плохо? — выдохнул Миха, отстраняясь. — Чего плохо-то? — Ты глаза закрыл, типа…совсем фуфло, да? — Да нет, оно так и надо, — уверил его профессор Князев, — Давай ещё раз, не закрою, покажу тебе. Но если девчонка закроет, то ничего страшного тоже. На этот раз Миха совсем засмущался, и потому решил, видимо, ударить количеством, а не качеством. Он мягко, но настойчиво присосался к Андрею без права на пощаду — а тот и не думал рыпаться; с широко открытыми глазами, без единой мысли в голове, едва улавливая эхом отдающиеся по стенам звуки. «Это только наши танцы на грани весны…это только наши танцы на грани весны… это только наши танцы на грани весны…». — Ну как? Получше, не? С волнением Горшок глядел на него, крутя пальцами широкую пуговицу на своей необъятной куртке. «Плохо, Мих, очень плохо. Невыносимо плохо. Давай ещё раз. Давай…ещё раз десять, пока не отточится…да тут и десяти будет мало…». Андрей в ответ показал большой палец. — Можешь скакать к своей даме, Тристан, — сказал он, всей душой надеясь, что голос его звучит бойко, бодро, с огоньком, — Сегодня она подарит тебе свою розу, это я сто процентов даю. — Ой да блять, — посмеивающийся болваном Миха прикрыл лицо ладонью, — Пойду тогда. — Давай уже, топай. Но Горшок все тормозил, топтался; не договорил как будто, сверкал глазами, водил носом туда-сюда — сто эмоций поверх одной. — Чего? Ещё потренироваться хочешь? — небрежно спросил Андрей и хохотнул для понту. — Да ну тебя, — Миха махнул рукой и, наконец, потянулся к дверям. Надо бы вместе было вернуться, но Андрею в зал идти расхотелось — ему и аквариумского стенного гула хватало достаточно, чтобы гонять всякие разные мысли. Решил, что посидит в коридорчике пять лишних минут, хотел даже примостить задницу на ванну с шариками, но та его желаний не разделила, бодро взбрыкнув мелкими ножками — и ляпнула по полу с таким стукатом-грукатом, что Андрей и не удивился бы, если б сам Гребень вдруг вылез из зала и попросил быть маленько потише. Тогда он взял в руки шарик, сжал изо всех сил, но тот и не думал лопаться, лишь слегка проперделся в руке и совсем уж размяк. «Придется все же идти назад». Зал встретил его молитвенным «Городом». Андрей едва продрался сквозь толпы качающихся, чтобы хоть немного сцену видеть, как вдруг приметил знакомую высокую фигуру у стенки. Ещё немного работы локтем, парочку напутственных «блять, пацан, куда ты прешься» — и вот он уже дёргает топчущегося в такт огнегривому льву Миху за руку. — Князь! — Привет тебе ещё раз! А где твоя Рита? — А хуй ее знает, — скорчил возмущенную рожу Горшок, — Мы пока с тобой там это…она с кем-то уже зазнакомилась, прикинь! Я только башку увидел, лысатик какой-то, поперся за ними — но все, блин, поздно, увели девчонку, е-мое. Андрей сочувственно похлопал его по плечу, пытаясь за движениями хоть как-то подскрыть неуместную для такого горя улыбку. — Ну и нахер такая не нужна, чтоб ещё с лысатиком впридачу, Мих. — Да точно! Я и…я и не расстроился особо, — Миха сам себе чему-то ухмыльнулся, — Как думаешь, сможем мы Шурку выцепить из вон той толкучки? — показал куда-то почти на сцену, где часть тусовки уже посиживала прямо на полу, словно перед гигантским костром. — А зачем? Хочешь и с ним потренироваться? — Слыш, Андрей, я серьезно, еще раз ты…ну, я тебе говорю, я ж разговаривать с тобой не буду… — Ты? Не будешь? Да ты ж лопнешь! Да шучу я, шучу. Могила, Мих. Скажем всем, что ты почти-почти с этой Ритой… — Ничего вообще говорить не надо, е-мое, — буркнул Горшок. Подумав немного, добавил, глядя куда-то в сторону: — Спасибо. — Обращайтесь, не стесняйтесь, — поднял бровь Андрей и неловко засмеялся, поняв вдруг, что именно сказал. — Да я смотрю ты уже травы нашел где-то? — к ним из-за спин подплыл Шура со мирной ухмылкой парня, знающего, о чем говорит. Он любовно прихватил обоих за шеи, — Ну что, мушкетеры, уже целованные? — Чё целованные-то сразу, Шура, мы вообще сюда музыку пришли слушать или чё? — тотчас вспыхнул Миха, — Одно, блин, в башке только, целованные или нецелованные! — Гаврила, значит, точно нецелованный, — подвел черту Шура, — А ты, брат Андрей, чем похвастаться можешь? Андрей лукаво поглядел в шурины веселые глаза. — Я, Шура, храню не только свои секреты, потому не имею права их никому рассказывать, — нарочито важно ответил он. Шура так же важно покивал в ответ. — Ясно все с вами, господа, сберегли вы свой хой на сегодня. Ничего, в следующий раз повезет. Погнали к сцене поближе, чего тут стенки подпирать. Так и пошли они толкаться вперёд — и все трое, каждый о своем, думали, что им и без того повезло быть и здесь и сейчас, и теми, кто они есть.