Безмолвие

Крыша дома, снова безмолвно приветствовала пришедшего сюда человека, чьи мешки под глазами уже сливались с их цветом, из-за чего создавалось ощущение неестественности огромного размера его глаз. Приземлившись на его законное место, он принял удобную позу. Его бездонные глаза устремились к звёздному небу, в компании которого он собирался провести ближайшую ночь. Не сказать, что единственным его компаньоном на сегодняшнюю ночь была мрачная синева темного неба. Тишина. Томас уже сбился со счету, сколько она впитала в себя его мыслей и чувств, которые он не осмеливался озвучивать кому-то помимо нее. С какого-то момента она стала для него самым близким слушателем и самой близкой компанией из его неширокого окружения. Он знал что к ней он всегда мог обратиться, а она всегда ждала его с распростёртыми объятиями и готовой составить ему одну из самых приятнейших компаний. Звёзды на небе ярко светили, рассказывая Риджуэллу про солнце, перебивая его разговоры с тишиной. Но у Томаса было свое солнце. И он рассказывал им о нем. Перебивая друг друга, они с упоением говорили каждый о своем. Но каждая сторона с сочувствием относилась к рассказу друг друга. Им обоим был перекрыт путь, что давал им видеться с их солнцем. Томас рассказывал про норвежский акцент прокуренного и оттого чуть хриплого голоса своего закадычного неприятеля. Он рассказывал им про то, как они приходили на эту крышу во время своего временного перемирия, каждый из которых не смел его нарушить преждевременно. Риджуэлл рассказывал им про свои мысли, что изо дня день, словно волны во время шторма, затягивали его в глубины бездонной синевы, в которой ему, видимо, было суждено утонуть. Он помнил, что Ларссон любил море. Сидя на этой крыше и вглядываясь в черные дыры, что заинтересованно смотрели на него, он поведал о том, что пустота черных глаз собеседника напротив, напоминает ему бескрайнее море, в котором за неумением плавать можно утонуть. В тот момент, Риджуэлл не мог подумать о том, что ему самому когда-нибудь придется тонуть в этих самых бескрайних глубинах. Он говорил им про тот день, в который он потерял этот, зачастую презрительный, взгляд серых глаз направленный в его сторону. Он просто пропал. Без объяснений. Без записки. Без прощаний и каких-либо слов. Все вещи, что принадлежали рогатому бесследно пропали из дома Эдда вместе с из обладателем. Он исчез словно его никогда и не было вовсе. В тот момент Риджуэлл и сам не понял, когда успел привязаться к запаху табака и едким замечаниям со стороны норвежца. В тот момент Риджуэлл не понял, что потерял человека, что понимал его лучше всего. Дни стали лететь незаметно, сопровождаясь полным одиночеством и серостью. Он стал больше пить. И все чаще стал поддаваться искушению вновь обратиться за "помощью" к ангельской пыли, что справлялась, так сказать, на ура, отрывая Риджуэлла от реальности и давая ему спокойное функционирование, отрешённое от разъедающих его изнутри мыслей. Он не был так сильно зависим от постоянного обращения за "помощью" к психоактивным препаратам, но время от времени ему это было необходимо. Эту потребность Риджуэлл стал ощущать почти что сразу после пропажи его неприятеля. Он пытался найти в этом всем замену тем ярким эмоциям, что приносил ему Торд. Ни Эдд, ни Мэтт об этом не знали. Им и не нужно было, поскольку лишние волнения с их стороны Томасу были не нужны были. Оставляя друзей в неведении, он все глубже погружался в отчаянно затягивающий его водоворот из собственных мыслей, переживаний, эмоций и чувств. Зачастую, переполненный этими самыми чувствами, он тянулся к его излюбленной Сьюзан, что была его единственным спасением, поскольку он не мог выразить словами то, что требовало от себя чего-то большего, нежели просто букв составленных в слова. Сьюзан выражала все то, что Иеговист был не в силах выразить словами, Сьюзан с радостью проводила через себя все его импульсивно доверенные ей эмоции, превращая их в нечто вроде крика, что таился в душе у Томаса. Изо дня в день он просыпался с надеждой на возвращение в эти пыльные стены, что Риджуэлл называл домом, этого нахальной норвежской рожи. С того момента прошло четыре года, а бездонные глаза каждое утро все заставляли себя разлепляться только из-за хрупкой, неустойчивой надежды на то, что в один день все вернётся на свои законные места. Выудив из кармана уже потрёпанной временем худи свою флягу, грубые руки, что были покрыты мозолями в области подушечек пальцев, из-за постоянных близких контактов со струнами Сьюзан, он открутил крышку и в нос ударил уже родной резкий запах Смирноффа и притянув горлышко ко рту сделал глоток. По телу приятно разлилось тепло. Он помнит как Ларссон из чистого любопытства попросил попробовать этот напиток, в котором Томас души не чает. "—Ну и хуйня это твоё адское пойло!—сощурившись от слишком резкого вкуса, что заполнил каждый уголок в теле Ларрсона, прокомментировал он. —Хуйня—это твое говно дымовое.—слегка обиженно возразил черноглазый, принимая флягу обратно." Первые лучи восходящего солнца озарили покрытое щетиной уставшее лицо Иеговиста, что свидетельствовало ему о том, что его посиделкам приходит конец. Встав, он в последний раз окинул взглядом место, на котором они когда-то, вместе с Тордом, беззаботно лежали и любовались синим полотном звёздного неба. Пора домой.