"Мне жаль, пока"

«Это был… Май, когда всё произошло. Я уже порядком затерялся во времени в тот момент, ведь всё, что происходило — было гораздо страшнее времени…»

***

— Я больше не смогу… — Тихо и как-то сдавленно произнёс Винсент, сидя в кресле в кабинете босса, положив перед ним розовую бумажку, что гласила о его дальнейшем увольнении на добровольной основе. –В смысле… Не сможешь? — Спросил у него Господин Браун, смотря в эти белые, пустые, словно стеклянные глаза, что не блестели больше счастьем к жизни, как это было всегда, и всё то время, что он здесь проработал. Брауна очень пугало такое состояние его сотрудника, отчего по его спине прошёлся не особо приятный, морозящий холодок. — Слушай, может… Ты всё же передумаешь? Ты очень ценный сотрудник, и- — Я же сказал: Я. Не. Могу. — Кратко, холодно и ясно и с явным раздражительным напором ответил ему Винс, смотря на Брауна так холодно, отчуждённо, словно он больше никогда не увидит того жизнерадостного Винса, который чуть ли не вприпрыжку ходит, заботиться обо всех и всём, что движется. Может, будет оно и так… — … — Слыша подобный тон, Браун заткнулся, ибо понимал, что нормального диалога ему не построить на данный момент. — Хорошо… Иди… И… Если всё же передумаешь, номер тот же, Скотт или я ответим… — … — Уже стоя у дверей, Винс ничего не сказал. Ничего. — Прощайте… — Тихо сорвалось с его уст. Выйдя за дверь, он тихо прикрыл её. — За всё… Прощайте… — проронил он дрожащими губами, и поправив рабочую сумку на плече, он быстрой, привычной для себя походкой прошёл мимо стенки и вышел из заведения, где пахло холодом и сыростью. Дорога домой была странной. Голова Уилфорда была забита одновременно всем и ничем. Зачем он живёт? Как он живёт? Однако, перед всем происшествием, он не подумал об одной очень важной детали в его жизни… Ветер развивал на ветру яркие фиолетовые волосы, которые частенько щекотали лицо, но Винсу было не до этого. Не до всего, что сейчас творится с ним. С ним в его жизни в том числе. Недавно, звонила его «мать», спрашивала, как он, как живёт, где работает, сколько зарабатывает… Но он не хотел ей отвечать. Не из каких то личных принципов, нет… Тут скорее обида. Очень сильная обида, чёрная полоса в жизни Винсента, которую он хочет вычеркнуть из своей памяти, навсегда, как и её, её имя, лицо, голос, глаза, руки… Всё. То же самое и с «отцом»: он хоть и был более милосерден к нему, однако ему тоже многое сложно просить. Почему они вообще лезут в жизнь уже взрослого Винса? Почему это всё вообще их волнует? Что конкретно их волнует? Он? Навряд ли. Деньги? Скорее всего. Но Винс не под каким предлогом не будет их им платить. Да и за что им платить? За то, как они с ним обращались? Смешно. Очень смешно… Город сейчас находился в туманной полудрёме. Пасмурная погода и лёгкая морось, что была довольно противной и пробивала на неприятный холод. Люди с серыми, безжизненными лицами шли мимо. Они все такие… Не живые, утратившие свет в жизни. Но они продолжают существовать. Нет, не жить. Жизнь уже давно за горами, теперь остаётся благодарить каждый день за то, что ты до сих пор жив и не согнулся в собственной постели. Майк, такой же серый и безжизненный шёл домой. Навестил родителей, а точнее, мать, которая спилась уже как 5 лет назад, а отец вообще неизвестно где… Единственным лучиком были его младшие братик и сестрёнка, которым стоит желать лучшего. Они ещё так юны, малы и им столько всего придётся повидать в этом мире… Прожить её, жизнь… Шмидт шёл сейчас вообще никакой. Всё, чего ему сейчас хотелось — это разбить что-нибудь и просто банально наорать на кого нибудь. И, возможно, и даже не возможно, а точно, что объектом для криков и прочего станет Винс, как это обычно бывает. И Винс это понимал. Дойдя до подъезда, Майк уж еле волочил ноги. Его голова тоже была загружена, без какого либо просвета на положительные мысли. Почему всё так? Почему именно в его семье все так плохо? Почему мать просто не может совладать с собой и бросить пить, начав нормально воспитывать детей? Почему? С каждой ступенькой на грязной лестничной площадке мыслей словно становилось больше, и они налипали в голову, как назойливая грязь, что липнет на ботинки. Все они эхом отдавались в голове, что была прикрыта лишь шапкой, скрывающей длинные, кривые шрамы, у которых своя увлекательная история. С каждым шагом эхо становилось словно громче, и это было невыносимо. Хотелось бы уже скорее домой… Винс наверняка приготовил какой-нибудь невероятный кулинарный шедевр по рецепту, который записал смотря свою любимую кулинарную программу, которую он безумно обожает. Они вместе поедят, посмотрят что нибудь по телеку и лягут спать. Всё как обычно, как в обычный день сурка… Преодолев последнюю ступеньку, Майк взглянул на дверь, которую видит уже тысячный раз за жизнь. Достав ключи с милым брелоком на них, он стал открывать дверь. Брелок, кстати, Винс сам как-то сделал и подарил Майку, ибо знал, что Майк не любит «всю эту розовую фигнатень», как он говорит, но всё равно это не помешало ему сделать для него милого розового котика в очаровательной лягушачей шляпке. Открыв дверь, Шмидт чуть ли не буквально завалился в квартиру, тяжко выдохнув. Кинув ключи на близстоящую тумбочку, Майк разулся, кинув обувь у стенки. Встав ровно месте, Майка окатило странное ощущение: никто не вышел его встречать… Наверное, скорее всего, Винс сейчас в душе, моет голову или ещё чего… И скорее всего, так и было, ибо сегодня пятница, и в этот день он всегда моет голову. Волосы длинные, как никак, ухаживать надо, но грязной она у Винса становилась не часто, но сам Винс к этому делу относился ответственно. Всё бы ничего, но вода в душе не шумела… Заглянув на кухню, Шмидт мог заметить скромно лежащую лазанью на столе, которая, к слову, уже давненько остыла. Слегка улыбнувшись и выдохнув, Шмидт выдохнул с облегчением. Не найдя Винса в гостиной, Майк пошёл в его комнату, ибо там он обычно работал и проводил время. Для него что не свободное время — так работа. Ну не может он без работы сидеть, и всё тут! Смотрит телевизор – работает, есть свободное время – работает; нет работы – он её себе найдёт и сделает, и так всегда было, и будет. Сняв ветровку, Шмидт закинул её на вешалку и потерев руки, положил руку на холодную дверную ручку, собираясь потревожить работающего Винса. — Винс? Я дома-.. — Отворив дверь, Майк оцепенел… Он никак не ожидал увидеть то, что он видит прямо сейчас… Всё тело немеет, словно на сильном морозе, и это даже не из-за окна, что было открыто нараспашку. Да, Майк нашёл Винса там, где предполагал, но… Он висел, в буквальном смысле слова. Висел, за привязанную к его шее петлю, что сдавливала её. Верёвка, из которой была связана петля была взята с балкона. Ею Винс любил летом и весной привязывать цветочные горшки к балкону, однако, он больше никогда так не сделает... Бедняга скорее умер не от удушья, а от перелома шеи из-за давления тела на шею. Его по прежнему пустые, как тогда утром глаза, когда у них был очередной с Майком вздор, смотрели в пустоту, и больше не сияли, как прежде. И посиневшие губы больше не искривятся в этой жизнерадостной улыбке, однако, была ли его жизнь настолько радостной, чтобы испытывать это чувство? Скорее, нет. Было бы оно так, то он бы не висел здесь сейчас. Винс больше никогда не поцелует Майка этими губами. Винс никогда больше не сможет обнять его своими сильными руками, что были такими грубыми от работы. Винс больше никогда не приготовит ему те самые вкусные сендвичи, что Майк всегда любил брать на работу. Винс больше никогда не смастерит что-то своими руками для Майка. Винс никогда больше не проронит сонным голосом с утра, так тепло и наивно улыбаясь: «Я тебя люблю, как не люблю ничто и никого на свете, Майки». Шмидт, смотря на всё происходящее, потерял дар речи. Глаза очень неприятно заболели, раскрылись, наполняясь прозрачными слезами. Майк хотел закричать, позвать его, Винса, однако, он уже не сможет ему ответить, никогда… Словно понимая это, его горло преграждало какие либо звуки, что пытались вырваться в порыве ужаса, ужаса того, что он сейчас видит. Прошло буквально секунд 20, прежде чем Шмидт осознал, что сейчас происходит. Слёзы ручьём полились из голубых глаз, а тело словно само ринулось уже к бездыханному, оледенелому телу, что согревала лишь одежда. Упав на колени, Майк обнял Винса за ноги, безысходно рыдая, пытаясь что-то сказать, доказать себе, что это всё нереально, что это всё сон, и что это вовсе не происходит с ним или Винсом, а кто-то просто плохо пошутил, но боль в груди и сердце была слишком реальна, чтобы быть похожей на сон. Майк пытался звать на помощь, но не получалось из-за кома в горле, что сдавливал дыхание, отчего плач с трудом вырывался. Оцепенелые худоватые пальцы пытались уцепиться за одежду, а сиплый и тихий голос сказать сквозь рыдания, чтобы Винс прекратил шутить над ним. Разум не хотел соглашаться с реальностью, реальностью того, что самый любимый и дорогой Майку человек больше не обнимет его, не скажет слов любви, не согреет, не успокоит, когда это так нужно, никогда больше… Просидел он так часа 2. До сих пор обнимая ноги Винса, Майк просто смотрел в пустоту. Так пусто и с непонятным чувством, что невозможно описать. Его руки дрожали, уцепившись омертвелыми от ужаса и анемии пальцами за одежду его возлюбленного. Глаза опустели, смотрели так, словно он сам умер, умер вместе с Винсом. А если так подумать, то Майк тоже умер. Внутри умер. Да и внешне тоже. Ведь он делил ту же участь с Винсом, что и он сам: не сможет больше говорить слов любви и взять Винса за руку, когда он жалуется на проблемы, не сможет больше слушать рассказы Винса о его работе, которую он так обожал и ни за что бы не уволился, никогда на свете. Да, Майк иногда ни слова не понимал, о чём говорит Винс на своём языке механика, но его всегда было так приятно слушать, слушать этот тёплый, лёгкий голос, что стал гораздо нежнее с того момента, как Винс бросил курить. Однако отныне, Майк не услышит его больше, а если и услышит, то только во снах, от которых он будет просыпаться и страдать каждое своё утро, заливаясь слезами горя, не в силах забыть и отпустить так рано ушедшего… За столь долгое время, Майк перевёл пустой, мёртвый взгляд на стол, что стоял у окна, что был завален бумагами, чертежами, линейками и прочими измерительными приборами. Многим из них уже больше десятка лет, и Винс всегда отказывался их менять, даже если цифры и отметки стёрлись до не хочу. Он просто запоминал все отметки наизусть, поэтому видеть их было вовсе необязательно. Он был предан им, как был предан Майку. Смотря на всё это, потихоньку отходя от оцепенения, Шмидт всё же смог разогнуть локти и с трудом поднявшись, он подошёл к столу, оперевшись о него двумя руками. Голова болела, кружилась, отчего Майк всё ещё пытался доказать себе, что это просто страшный, ужасный сон, и когда он проснётся, то вновь окажется в тёплой, уютной кровати, а Винс как и обычно принесёт ему завтрак в постель. Смахнув пелену слёз с глаз, он осмотрел стол в последний раз. Да, всё как обычно, однако, на одном из чертежей, прямо перед глазами Майка лежал небрежно сложенный листок, надпись красивым почерком на котором гласила: «Майку». Заострив на этом внимание, Майк нашёл в себе силы поднять руки и взять бумажку, которая, казалось, весит целую тонну. Развернув её, Майк мог лицезреть прощальное письмо, что писал Винс перед тем, как повеситься: некоторые строки были ровными, некоторые кривились и уходили в сторону, а некоторые буквы расплывались в пятнах чернил, ибо тот, видимо, плакал, пока писал: «Мой дорогой и милый Майки, прошу, прости меня, но я слабак. Я не смог. Ожиданно от меня, правда?) Да, я знаю). Прошу, не вини себя в этом, и нашу с тобой утреннюю ссору, ведь она — ничто, по сравнению с моей любовью к тебе. Я просто… Не выдержал. Не выдержал всех тех обстоятельств, что навалились на меня. Я очень устал, и наконец могу отдохнуть. Да, я знаю, что я сука, тварь и эгоистичная мразь, как ты бы меня назвал) Я знаю, это так, ведь мой поступок — эгоизм во плоти. Но поверь, так будет лучше, лучше для всех. В моей смерти прошу никого не винить. Передай ребятам из пиццерии от меня привет и обними. Я знаю, тебе будет сложно, но пожалуйста, сделай это, ведь я никому не могу доверить это дело и их самих, как тебе) Береги их) И родных своих обними от меня) Скажи Софи и Питеру, что дядя Винс уехал далеко далеко и навсегда, и больше не сможет с ними поиграть). Твой Винс ♡.» Новая порция слёз полилась из глаз Майка, вновь сдавливая внутри всё так, словно грудная клетка сейчас разорвётся на части. Руки сжимались от тремора и боли, что так давала на всё тело, как камень размером с Титаник… — КОМУ ОТ ЭТОГО БУДЕТ ЛУЧШЕ?! КОМУ, СУКА, КОМУ, ОТВЕТЬ МНЕ!!! — Не сдержавшись, сорвался Майк не понятно на кого, развернувшись. Однако, видя посиневшее, не слышащее его лицо, ярость на лице Шмидта мгновенно сменилась на грусть, словно он выпал из реальности, забыв, что происходило пару часов назад, как он сидел в обнимку с трупом. — …Ответь мне, умоляю…. П-прошу тебя… — Глотая слезы горечи и отчаяния говорил тихо Шмидт, подходя ближе, оледеневшими руками сжав рубашку на груди Винса, как обычно он делал, когда злился. И даже сейчас он словно ощущал тепло, тепло его рук, что так нежно ложились на руки Майка, а голос так нежно и с любовью шептал, чтобы Майк успокоился. Ощущая это, Майк тут же отпустил его, упав на колени и вновь обняв его ноги, рыдая навзрыд, что казалось, это слышали все: люди на улице, люди из соседних квартир. Ну, они слышали уж точно. Не прошло и 5 минут, как в комнату ворвалась группа людей, состоявшая из двух полицейских и одного врача скорой. Видя ситуацию, врач подозвал коллег, что стояли за дверью. Однако, всё эти голоса и вопли звучали эхом в голове Майка. Всё уже закончилось. Для него и Винса закончилось… Полицейские пытались всеми силами оттащить Шмидта от тела, но тот не давался, не хотел отпускать. Несмотря на все просьбы и уговорки врачей, он не мог, не хотел, ведь Майк видит его, мёртвого, но видит, словно стараясь в деталях запомнить неживого, бледного и синеватого цвета лицо. — …Спустя минут 20, машина уже отъехала от нашего подъезда. Я стоял на тротуаре один, совсем один, в слезах, однако рыдать я не мог больше. Я словно… Выплакал всё, что было у меня в организме за раз, и я был пуст, пуст, чтобы заплакать ещё раз… Я слонялся по городу, как будто вижу этот мир превые. Я оборачивался на людей, смотрел на всех как на нечто… Необычное, словно… Я слышал что-то, или по крайней мере, пытался услышать, хотел услышать… Везде мне слышался его голос, его смех, везде, как он говорит, что любит меня, и это сводило меня с ума… Такими темпами, я дошёл до нашего местного небольшого кинотеатра. Там показывали его любимую комедию… Она такая глупая, несуразная и не смешная… Я так её ненавидел… Но он её любил, всем сердцем любил, ибо это была комедия его молодости… Я… Пошёл туда… Купил билет, и зашёл в абсолютно пустой зал, сел в самой его середине. Может, там были ещё люди, я... Не помню… Я рыдал, рыдал что есть мочи, ибо всегда, всегда, когда на фоне звучал этот глупый закадровый смех, я слышал его смех, тоже… Это сводило меня с ума настолько, что последние минуты фильма я сидел, зажмурившись и закрыв уши руками. Я не хотел ни видеть, ни слышать… Всё напоминало мне о нем, ВСЁ… И это невыносимо… Это хуже, чем видеть чью либо смерть… — А вы… Рассказали об этом его родным? — С некой дрожью спросил репортёр, невольно теребя бумажки в своих худых руках, сидя в мягком кресле, словно оно было сделано из камня. — Да, но… Они не были ему родными как таковыми, да даже так… Я не увидел в их глазах… Ничего… Они просто… Переглянулись и ушли… Это по настоящему разбило меня… — А его и ваши коллеги? Как они отнеслись к этому?.. — Они были разбиты, не хуже моего разбиты, но… То, что ощущал я, не мог ощутить никто… — на этих словах, голос Шмидта дрогнул, а шею неприятно сдавило, отчего он больше не говорил, смотря, как на его колени потихоньку капали его же слезы, а руки начинали трястись. — ..А-… Ой, п-простите, я не хотел… — ..Все вы не хотели, а получилось как всегда… — с гневом и злостью прошипел сквозь зубы Шмидт, сжимая руки на коленках.

***

— Он давно здесь?.. — Спросила полноватая женщина лет 40, в джинсах, танкетках, блузке и кардигане, в который она укуталась, поправляя пушистую, кучерявую причёску. — Да, довольно таки… — ответила тихо другая женщина, высокая, худая, на вид лет 40-45, в чёрной блузке в крапинку, жёлтом кардигане и кремовой юбке. Волосы её были собраны в высокий пучок, так же в волосах был полосатый синий ободок. Оба стояли возле уютного цветочного магазина под красно-белым навесом, укрываясь тем самым от неприятно моросящего дождя. — Он… Каждую пятницу приходит ко мне за парой роз, садится у могилы и плачет около трёх часов… — Это ж какая любовь у них была… — Угу… Бедный мальчик… — не сдержав слез, произнесла высокая женщина, попивая кофе из стаканчика, что был куплен в ближайшем дешовом ларьке. — …Он сидит здесь уже четвёртый день и не уходит… День и ночь у этой могилы… — Ох, как бы не согнулся здесь… — .Какие-то люди, две девушки, приезжают каждый день, дают ему еду, пытаются забрать… Но он не идёт… О, вон они! Буквально в метрах 40 от них, к небольшому красивому ухоженному кладбищу подъехал внедорожник марки Мерседес-Бенз. Из него вышли две девушки: одна длинноволосая, стояла у двери, а другая повыше, с пучком на голове, с небольшим контейнером подошла к Майку, что в одной команде сидел на коленях у могилы, смотря на неё уже 3-й час. Пытаясь всучить тому еду, у девушек ничего не получилось. Они уж взялись вручную его кормить, но он и так не давался. Завернув того в плед, что они предварительно достали из багажника, они уехали, оставив еду ему, но он так за неё и не взялся. — Я.. Тоже пробовала его кормить, но безуспешно… — Произнесла высокая, выдохнув, в очередной раз сделав глоток из стаканчика в своей руке. — Не замёрзнуть бы ему… — Выдохнув, они скрылись в дверях цветочного магазина, что был прямо за их спинами, оставив Шмидта одного. Он просто бездумно сидел. Сидел, ничего не говоря. Плакать уж было нечем, как и всегда. Лишь дождь мог кое как имитировать его слезы. Он смотрел на фотографию, что была на его могилке: здесь он счастлив. Фото было взято, когда они семьёй, а именно: отец Майка, сам Майк и он фотографировались у них дома. Здесь он навсегда будет жить с улыбкой, сколько бы лет ему не исполнилось, как и Майку: будет Майку 30, 40, 50, 60… А ему по прежнему 28, и он по прежнему так наивно и по детски улыбается… 28 мая, Майк скончался. Его нашли мёртвым, замёрзшим и голодным у могилы его возлюбленного. Он лежал прямо на ней, свернувшись калачиком и завернутым в плед, а контейнер с едой стоял рядом, ни разу не тронутый. Похоронили его прямо рядом с могилой Винса. Сантиметр в сантиметр. Их гробы пришлось соединить, как и их руки, что сплетуться с бессметрый замок, что никогда отныне не разомкнётся. Они встретятся там, на небесах, обнимутся, поцелуются, возьмутся за руки, и никогда их не отпустят, прямо как в их любовной могиле. Они больше не оставят друг друга, не отпустят… Никогда…