Прогони сомненья прочь

Снегопад, шедший стеной пару дней, поредел, и ветер, по-прежнему злой, бил в лицо не так сильно. Времен, когда это имело значение, Герберт почти не помнил. Но хо́лода не любил — с той поры, когда был способен его ощутить. И ныне, замерзший навеки, с тишиной зимней ночи в груди, предпочитал благоуханное лето. Он со вздохом прикрыл глаза от лохматых ленивых снежинок. До первых бутонов было пока далеко. Найти Сару в саду — как и в любой точке замка — было нетрудно: ее привычка всегда напевать была объективно удобной. Герберт замедлил шаг, наблюдая, как Сара идет, приминая рассыпчатый снег, вертя головой и касаясь растений, чтобы стряхнуть с них "шапки". Глаза ее были распахнуты, округлены — привычное ей состояние, когда любопытство мешает сосредоточиться на чем-то одном, когда взгляд мечется в жажде охватить все и сразу. В который раз он отметил, что в ней есть особый шарм, и мысленно улыбнулся, хотя его собственные глаза блуждали по ней, по пейзажу обеспокоенно. Ищуще. Альфред обнаружился в стороне, наполовину скрытый чахлым кустом: изучал заледенелые листья. Безжизненные, те, однако, не собирались опасть. Меж бровями имелась морщинка, которая появлялась, когда он внимательно слушал или рассматривал, и в тех редких случаях, когда ему удавалось потерять себя в книге, не вскакивая от малейшего скрипа и дуновения. — Герберт! — воскликнула Сара, и Альфред тут же выпрямился, озираясь. Фон Кролок забыл, зачем искал Сару, саму ее, свое имя… Сколько ночей назад он увидел Альфреда впервые? Словно бы целую вечность, но здесь память не подводила: Герберт помнил, как взор его был примагничен, и помнил, как моментально влюбился. Как тогда оценил, сколь удачного кроя пальто, расклешенное ровно настолько, чтоб силуэт стал стильным и интересным, изящным. И темно-бордовый цвет вампиру тоже понравился, и то, что мелкая черная клетка пуще его сгущала, и не преминул восхититься, сколь ненавязчиво он подчеркивал сочный румянец. Щеки и нос, кои стоило целовать, исщипало морозом, а с губами мальчик справился сам: поджимал, и жевал, и зализывал ранки. Даже в кепи и поношенном шарфе, чей молочный оттенок поблек, было очарование: лицо Альфреда, юное, свежее, казалось еще выразительней на этом невзрачном фоне. До чего же он был красив. Герберту захотелось взять его руки в свои и припасть к ним губами — прямо поверх перчаток, старых, несуразно-зеленых. Он совсем замечтался — и вдруг ладонь Сары легла ему на плечо; она вся искрилась весельем. — Я спросила, — усмехнулась, дразнясь, — не искал ли ты нас с Альфредом? Его застигла врасплох собственная рассеянность: и не заметил, как Сара заговорила. Откашлялся, маскируя — скорей, обличая — смущение. — Да, искал… имею в виду, тебя. Отец просил передать, что ожидает в библиотеке, — пробормотал, косясь на Альфреда, который не шевелился и будто бы не моргал. Тут вампир осознал, что ему выпал шанс немного порисоваться, а он, бестолковый, именно в этот раз не собрался с привычным старанием. Кисть поднялась к волосам, пригладила конский хвост. Сара заторопилась, заинтригованно выгнув брови: — Ой, тогда я пошла. И было в невинном тоне нечто такое, от чего Герберт хмыкнул, поражаясь пронырливости, непосредственной и едва ль контролируемой, но разум был так отвлечен, что не смог уловить эту вещь. Сара направилась к замку, помахав им с chéri на прощание. Альфред смотрел, как Сара уходит — снова к графу, опять от него, — и был в растерянности от себя самого, от факта, что сердце екнуло не сейчас, а нескольким раньше, когда появился Герберт. Ветер играл с его прядями, лощеными и серебрящимися, выбившимися из-под банта; кожа была холеной, такой осязаемой. Это его испугало. Ничего, кроме страха, им испытано не было, даже если он знал, что черты лица Герберта, обласканные луной — абрис рта, похожий на чей-то у тех, кто был увековечен в картинах, пред коими мальчик с благоговением останавливался в стенах Альбертины, и резковатая плавность его подбородка, — заставили испытать чуть не то же, что при взгляде на Сару. Но Сару он не боялся. Он был в нее влюблен. Должно быть, чего-то ему не хватало, какой-то разницы в сбитом пульсе, румянце. Это было так странно, так спутанно, ново, что хотелось обсудить все с наставником. Увы, Абронзиус презирал сферу чувств и эмоций и, вероятно, мигом его бы уволил. Фон Кролок расплылся в улыбке, и мальчик не разобрал: сердце совершило кульбит оттого, что могли показаться клыки, или же оттого, что он глаз не сводил с его рта? От стыда и неловкости уши и шея сгорали. И тут он остолбенел: вампир приблизился элегантным, почти танцевальным шагом, что ему был отлично известен. С того злоключения в ванной. Мускулы напряглись, дыхание участилось — паника, наконец-то обретшая смысл и ставшая узнаваемой, возопила в его голове: бежать, надо срочно спасаться! Руки Герберта, фактурные, как фарфоровые, опустились ему на плечи, и ресницы завил лунный свет, прежде чем он констатировал: — Мы вдвоем… Его голос понизился; мальчик сглотнул, борясь с дрожью — откликом тела на то, как пальцы вцепились в плечо, и в другое, и как урчащие нотки проникли под корку мозга. Покачал головой, отступил. Ноги его еле двигались. — Я… м-мне нужно идти! — стряхнул он настырные кисти — и устремился к воротам. На удивление, вампир его не преследовал. Когда Альфред обернулся, не прекращая спешить, он стоял все на том же месте, провожая орлиным взором. Померещилось, будто он был слегка огорченным, и Альфред уставился под ноги — без решения, как к чему относиться.