мягкость

трель дверного звонка навязчиво бьёт по ушам, разрезая полуночную тишину, и мэттью, по самый нос укутанный в одеяло, ворочается в его ворохе, пытаясь выпутаться из пододеяльника, пуговицы которого в очередной раз остались незастегнутыми. босые ноги касаются пола, ступни лижет едва уловимый тёплый ветерок, что прокрадывается в небольшую квартиру через настежь распахнутое окно, потому что под вечер становится душно, будто бы вся свежесть разом испаряется, а тяжёлый спертый воздух закидывает свои петли на шею, до входной двери — три шага, мэттью спросонья кажется будто он не дойдёт до неё даже стой там курьер с его любимым тором, приготовленным в кондитерской на углу и перевязанным широкой атласной лентой, что он никогда не выкидывал, а, потакая очередной своей причуде, откладывал в самый дальный ящик комода, потому что нравилось, как ткань поблескивала под лучами солнца. на часах 3.15 — мэттью думает послать ночного визитёра к чёрту и завалиться обратно в постель, уткнувшись носом в подушку, от которой до сих пор едва уловимо пахнет им: хвойной свежестью и морской солью, что забирают в свои объятия, окутывают лёгким флёром, не желая, не позволяя ему быть забытым. только мэттью кажется, что чужим ароматом пропиталась вся квартира, от крошечной прихожей, где джиун всегда неаккуратно сваливал свои ботинки, до многочисленных книг на невысоких стеллажах. джиун прочёл каждую, даже глупую детскую сказку, чей корешок на фоне остальных пестрил яркой желтой краской. джиун её впервые в руки взял, и, вопреки чужим отрицаниям и лепету, сразу понял: она у мэттью любимая. когда-то белоснежные странички были заляпаны чем-то липким, будто их перебирал ребенок перепачканными сладостями пальцами, ведь узнать, что произойдёт дальше, важнее чего бы то ни было. и плевать, что мэттью эту книжку с закрытыми глазами перескажет строчка в строчку. джиун всегда говорил, что мэттью ещё — большой ребёнок, на закономерное «почему» отвечал избитым «добрый чересчур», а мэттью только хмурился, удобнее вытягиваясь на парне, и неосознанно тревожил почти зажившие болячки на сухих губах, не зная то ли обидеться, ли посчитать за комплимент. прячась за полумраком комнаты, джиун всегда говорил, что не хочет, боится потерять его, но почему-то первым делом сделал именно это. мэттью трёт лицо и вновь кидает мимолётный взгляд на будильник, стрелка словно стоит на месте, если даже не назад двигается. лениво поднимается, утягивая за собой одеяло, и набрасывает на плечи так, что его хвост тащится по полу, когда в дверь уже настойчиво стучат, громко и хаотично ударяя по дереву, будто бы пытаясь выломать. мэттью недовольно поджимает губы и, нахохлившись, пересекает комнату широким шагом, едва не спотыкаясь о волочащийся за ним конец. дверь хочется открыть с ноги, чтобы человеку, стоящему по ту сторону, въебало так по носу солидно и отбило всякое желание шастать по чужим домам в такое позднее время. парень хватается за цепочку, но тормозит. — кто там? — мэттью кашляет, прочищая горло, пытаясь избавиться от сонной хрипотцы. — это я. мэттью хочется спросить «блять, да я это кто нахуй вообще», но он и так узнаёт. открывает даже скорее на рефлексе, чем действительно осознанно. будто на подсознательном уровне тянется к звукам такого родного (уже, наверное, чужого) голоса. джиун на пороге слегка помятый и с разноцветной связкой воздушных шариков в руках, улыбается ему своей особенной и смотрит затуманенными дымкой глазами как будто не в глаза напротив, а куда глубже. заглядывает туда, где страшно потеряться даже самому мэттью. сколько тот себя помнит, у джиуна всегда такой взгляд был — гипнотизирующий, обволакивающий своей глубиной. при первой встрече мэттью думалось, что в жидком золоте можно утонуть. сейчас той эйфории уже нет, но он все равно ловит себя где-то между «господи, вот бы он меня сейчас к стенке прижал» и «господи, хоть бы я его щас об эту стенку не уебал». они смотрят друг на друга пару мгновений, и мэттью резко тянет дверь на себя, а джиун по закону подлости успевает засунуть в зазор носок ботинка. говорить они начинают почти одновременно. — я соскучился. — я тебя ебну щас, ты нахуй приперся сюда вообще? мэттью добрый, правда, просто джиун лимит его доброты исчерпал уже давно. у мэттью с джиуном, на самом деле, с самого начало всё никак у людей, запутанно и странно — у них «веселое» путешествие на американских горках через смех, кровь, расставание и слезы. только вот билет в один конец, невозвратный, а ездить им так, пока не сдохнут от нехватки воздуха в легких, до белых ногтей хватаясь друг за друга в попытке то ли удержаться, то ли оттолкнуть. просто мэттью — терпила с широкой душой. его учили заботиться и отдавать: он лет в 13 притащил подранного злющего кота домой, потому что жалко было. тот царапался и шипел, когтями впиваясь в предплечье, но мэттью его любил всё равно, потому что злой-то от чего? не его же вина. время шло, вместо кота мэттью подобрал джиуна и потерял нервную систему в многочисленных склоках. в какой-то момент он вновь вернулся в свое детство, где он сидел на кровати и пытался задобрить пушистого лакомством. только сейчас ему 20, а вместо лакомства у него — теплые слова и немного ласки. иногда даже получалось. в такие моменты джиун ластился к нему и целовал бледные плечи, усыпанные созвездиями родинок, по-кошачьи покусывая и оставляя легкие синяки, а мэттью запускал пальцы в черные волосы, прижимая ближе, потому что все казалось, вот-вот и джиун сбежит. бродячие коты ведь при любой возможности вернуться на улицу, просто потому что уже привыкли. — мне жа– — о, да, тебе жаль, а ещё ты искренне просишь прощение и обещаешь, что больше так не будешь и сам не знаешь, что на тебя нашло, — мэттью прерывает его на полуслове, переступая с ноги на ногу. — я ничего забыл? ты реально думаешь, что такое будет прокатывать из раза в раз? джиун языком неловко тычет внутреннюю сторону щеки, убрав руки за спину. вообще-то да, думает. он ведь знает — у них все никак у людей.