Малые решения

В доме пусто и тихо. Кавеху такое нравится. Пусто и тихо — это лучшие спутники для того, чтобы тешить себя иллюзиями. Построить вокруг сверкающий купол и запереться внутри ироничного «ну, вот, теперь это как будто мой собственный дом». Нет соседей, нет скандалов, даже эта отвратительная серая чашка из дешёвой глины, которую Кавеха вечно тянет расколотить из посрамлённого чувства эстетики — это его собственная. Не аль-Хайтама. Аль-Хайтама всё ещё нет. Такое Кавеху тоже нравится — с оговоркой про девяносто девять процентов случаев и статистическую погрешность. Кавех успевает покончить со всеми делами к его приходу — читать как заранее готовит сердечную фразу про «Твой ужин давно остыл, так что просто для справки, я не виноват, что тебя не получилось угостить». Сидит в своей пустоте и тишине, вполне комфортной, даже сказочной после такого… насыщенного дня. Голову время от времени колет тонкими иглами, но Кавех привычен. Это почти как вскочить с недосыпа и броситься чертить, даже по мозгам бежит та же самая вязь — только там из формул, а здесь из мыслей. Невелика разница, зудит ведь одинаково. И не обращать внимания стоит тех же ничтожных усилий. У Кавеха среди комнаты завалы из коробок, которые, оказывается, ему ещё пригодятся. Сегодня, завтра и в ближайшее когда-заработаю-моры-с-нового-проекта-и-точно-съеду-клянусь-тебе. Картины придётся вернуть на места, Кавех срывал их так яростно, что гвозди валяются на полу… Заново расставить по шкафчикам посуду, приволочь в угол цветочную вазу, заполнить книжные стеллажи… Как признать очередное поражение. Снова не вышло. За тем, как Кавех пытается в полутьме коридора понять, ровно ли висит лесной пейзаж, его застаёт проворот ключа в замочной скважине. Кавех глухо фыркает себе под нос, отворачивается: вот уж что не стоит его внимания, так это ещё одна кривая картина. Пейзаж хотя бы можно поправить с уровнем, а вот аль-Хайтам, как только ровно вздёрнешь его на гвоздь, снова кренится. Кавех пытался много раз, гиблый номер. И первым, что ему говорит аль-Хайтам, становится недовольное: — Почему ты не зажжёшь свет? Человек контрастов, дамы и господа всея Сумеру. От вымученного «Поздравляю с победой на тяжёлом турнире» до грубого «Почему ты не зажжёшь свет» всего пара часов в изоляции друг от друга. Следом, наверное, должно идти: «Зачем ты зажёг свет, кому потом платить за керосин». Кавех даже не смотрит за плечо. У него была заготовлена фраза, а аль-Хайтам ему всё испортил. — Тебя нет дома, а свет горит. Мне не нужны лишние подозрения. От аль-Хайтама веет красноречивым молчанием. В этом молчании — концентрация абсолютного флегматизма, которым он встречает каждую попытку Кавеха объяснить, почему он так не хочет, чтобы про их соседство кто-то знал. Аль-Хайтам сам об этом не заикается, но его даже просить нет нужды: что-то там, у него в голове, что забралось на самую высокую извилину мозга и плюёт оттуда на людей, считает это недостаточно интересной темой для разговора. Кавех не очень-то согласен, но пока этот снобизм гарантирует ему молчание… сойдёт, наверное. Сам аль-Хайтам эту тему затронул лишь однажды. Когда в коридоре снова появились коробки, а картины исчезли со стен, он сказал вспылившему Кавеху: «Ты уверен, что тащить своё добро среди дня будет хорошей идеей? Разве это не очевидный маркер того, что съезжаешь ты от меня?» Кавех тогда разозлился больше прежнего, но — остался до вечера. А к вечеру как-то… само улеглось. Как всегда. Поэтому — да. Молчание точно лучше язвительных комментариев, которые Кавех не умеет встречать иначе, кроме как в штыки. — Где ты был? — праздно интересуется Кавех в пустоту коридора. Раз уж ему не дали сказать заготовленную фразу, можно импровизировать. — Церемония награждения давно закончилась. Щёлкает лампа. Кавех подслеповато щурится на резкую перемену освещения, потом вздыхает: повесил всё-таки криво. — Для тебя, может, и закончилась. Ты хоть раз задумывался, сколько бумаг секретарю нужно заполнить, чтобы отложить в архивах одно простое «Кавех победил в Турнире»? Аль-Хайтам не даёт и шанса ответить. Его тень шуршит мимо, сбрасывая по дороге пыльный плащ, втекает в свою комнату, и в доме снова становится пусто и тихо. Но Кавех всё равно кричит вслед: — Тебе бы всё равно пришлось их заполнять, нечего делать меня виноватым!.. Дверь не отвечает. И тогда Кавех возвращается к пейзажу, потому что концепцию двух параллельных прямых — рамка картины и линия пола — он понимает лучше, чем концепцию существования аль-Хайтама. Кто-то же вылепил его таким. Кто-то ещё и вручил ему Глаз Бога. Кто-то — Селестия, Архонты, сама судьба или кто там ещё — конкретно виноват перед Кавехом в том, что жизнь постоянно подбрасывает ему неприятные сюрпризы. Когда все картины повешены, посуда расставлена, а цветочная ваза снова, во второй раз за месяц, на своём месте — Кавеху не остаётся ничего, кроме кофе. С кофе аль-Хайтам добреет, с кофе и у самого Кавеха есть шанс поднять себе настроение. Редкий, в конце концов, случай, чтобы его так мотало от «плохо» до «хорошо». Обычно отметка уверенно держится на «плохо». Он стучит в комнату к аль-Хайтаму, не получает оттуда даже признака жизни и просто толкает дверь. Аль-Хайтам сидит за столом в окружении — вы не поверите — любимых бумаг, а на кофе и Кавеха обращает внимание только тогда, когда Кавех суёт чашку ему под самый нос. — Спасибо, — кивает аль-Хайтам механически. Кавех едва не пфыкает: много радости ему от таких «спасибо», его же просто совесть жрёт, когда он видит, что аль-Хайтам питается сплошной пылью с документов. А сам аль-Хайтам наверняка случайно проглотил книгу по этикету и теперь иногда играет в человека. Кавех уже собирается молча и с достоинством уйти, когда замечает, что на столе не только бумаги. Обёртка из таверны Ламбада — в том числе. — Оно же, — хмурится Кавех, — всё холодное. И это не совсем похоже на его запланированную язву в адрес этой обёртки. Аль-Хайтам и бровью не ведёт: — Может быть. Я не заметил. Он на Кавеха даже не смотрит. Один глаз где-то на — Кавех изучающе щурится — бланке с распределением турнирных очков, другой — на архивной папке с протоколом результатов прошлых лет. Значит, с бумагами аль-Хайтам ещё не закончил. Или просто симулирует, чтобы Кавех не вылил на него остаточное негодование. Может, аль-Хайтам и изображает из себя закрытую книгу, но за столько лет у Кавеха была масса возможностей заглянуть хотя бы за титульник. Кавех вздыхает. Забирает обёртку и молча и с достоинством, как и планировал, уходит греть, потому что видят Архонты — его совесть и здесь не успокоится. Даже факт, что он, вообще-то, не виноват, мало что меняет. Возвращается он под аккомпанемент: — Я думал, что этот вечер ты проведёшь немного результативнее, — и вместо того, чтобы чинно уложить разогретую еду на свободное место, просто бросает её поверх документов. Хорошее настроение, успокоится совесть, как же, тысячу раз. Не с аль-Хайтамом ведь, тут надежду проще было закопать в момент знакомства. — Это как же, позволь спросить? Сквозь затылок плохо видно, но такие жесты Кавех нутром чувствует. Чувствует, как аль-Хайтам закатывает глаза. — Чем ты слушал, когда я тебе всё объяснял?.. Мудрецы свяжутся с тобой по вопросу распределения выигрыша. Когда от тебя ждать заполненный формуляр? Кавех моргает. Если бы можно было стиснуть веки так сильно, чтобы глаза потеряли способность видеть — он бы воспользовался этим без зазрения совести. — Какой, к чёрту, формуляр? — Бланк А-34, — аль-Хайтам закатывает глаза усерднее. У них с прямыми взглядами после того совместного проекта в целом не ладится. — Где-то здесь есть образец, поищи, если хочешь. Кавех отшатывается от стола в притворном ужасе. Бумаги он переваривает только в одном виде — если на них понятный ему язык чертежей, а считаться с формулярами и бланками равно в один момент подойти к зеркалу и вместо себя увидеть аль-Хайтама. У Кавеха бывали такие кошмары, он знает, о чём говорит. — Ты не можешь заполнить за меня? Написать, что все деньги жертвуются на благотворительность, займёт не так много времени. Голова гудит всё более настойчиво, вежливо прося обратить на себя внимание и не добивать её пятой чашкой кофе за вечер. Кавех, у которого глотки кофе топят желание полноценно огрызнуться, её игнорирует. А в скользящем взгляде аль-Хайтама прорезается что-то похожее на сочувствие. — Благотворительность — это не бюрократическая формулировка, — указывает он слишком мягко для человека, который притащил работу домой. — В Сумеру не одна благотворительная организация. Заявка уйдёт от тебя к мудрецам, от них так или иначе попадёт ко мне. Ты же не отправляешь заявку от даршана, написав в ней, что деньги нужны «на строительство»? Конкретный проект, Кавех. Как исполняющий обязанности великого мудреца, я не смогу пропустить заявку без конкретики. Кавех щиплет себя за переносицу. Раздражение приходится глушить очередным глотком, и с темпом их разговора ему понадобится шестая чашка за вечер. — Когда тебе надо, ты мудрец, — бурчит Кавех сквозь ладонь, — когда надо — секретарь… Почему нельзя в виде исключения побыть дружелюбным соседом аль-Хайтамом и оставить меня в покое? — Я просто предупреждаю. — Спасибо, я предупреждён. Если на этом мы закончили, я пойду, у меня день не слишком задался. Он подумает, сам себя несчастно заверяет Кавех, просто… уже не сегодня. Завтра. Или послезавтра. Разве аль-Хайтам не может сам взять и без его важного мнения — которое он, вообще-то, обычно не считает таким важным — решить, куда отправить деньги? Кавех всего лишь пытается сделать чью-то жизнь лучше, почему аль-Хайтаму вечно надо влезть и усложнить? Когда он честно пытается выйти наконец из этого родника снобизма, аль-Хайтам вдруг отмирает. — Кавех, — зовёт, — постой. И тот, уже заведённый и готовый к новым оскорблениям, оборачивается. — Что ещё? Аль-Хайтам смотрит. Долго и пресно, будто у него в голове по сложной формуле на раннем аль-ахмарском высчитывается поочерёдно важность своих бумажек, важность своего ужина и важность Кавеха в своей комнате. И последняя — почему-то — получает наивысший приоритет. И аль-Хайтам указывает: — Ты просто не думал дальше порыва, верно? Как обычно. Чистое негодование скрипит крошкой по зубам. Кавех от всей души ненавидит, когда аль-Хайтам указывает на прозрачные вещи таким тоном — раз, потому что он выбирает такой тон. Два, потому что… такой тон значит, что он прав. А в комплекте Кавех ненавидит, когда аль-Хайтам прав. Это случается слишком часто и это значит признать неправоту свою. — Я просто, — передразнивает Кавех усталым огрызком, — пытаюсь сделать с этими деньгами хоть что-то хорошее. Это тоже не та цель, которая тебя устроит? Уголок губ у аль-Хайтама дёргается. Что это сейчас было — провальная попытка улыбнуться или голая насмешка? — Твои цели не должны меня устраивать. Это твои цели, в конце концов. — Но ты же позволяешь себе за них высказывать. Значит, считаешь, что я что-то опять делаю неправильно. Или я не так тебя понял? — Не так, — вдруг соглашается аль-Хайтам. И, пока Кавех пытается подобрать язвительную догадку, продолжает: — Ты человек возвышенных идеалов. Если смотреть на эти идеалы, цель достойная — но дальше у тебя сплошь пустота и ни капли понимания. Если хочешь что-то изменить… — Ну, надо же, — бормочет Кавех в стену, — сейчас я получу от великого аль-Хайтама ценный жизненный урок. — …я могу помочь, — довершает аль-Хайтам. И повисает тишина. Аль-Хайтам сказал всё, что думал. Кавех сейчас не думает в принципе. Он моргает раз, другой, нелепо открывает рот — нечего даже в зеркало смотреть, по его лицу сейчас гуляет растерянность невиданных масштабов. Нет, кажется, ему не послышалось. Аль-Хайтам сказал (и явно в его адрес, потому что в комнате они вдвоём) слово, попросту отсутствующее в его лексиконе. Ещё и смотрит так, словно ждёт от Кавеха чего-то более конструктивного, чем удивлённого: — Что, прости? — С заявкой, — поясняет аль-Хайтам непроницаемо. — Академия выделяет средства благотворительным организациям, я знаком со структурой и знаю, как распределяются финансы. Я просмотрю сводку, подумаю, куда лучше направить мору… — Сам всё за меня решишь? — Кавех моргает снова. А, вот в чём дело. — У тебя и насчёт благотворительности есть собственное важное мнение? — От тебя потребуется только подпись на бланке. Заявку, которую я составил сам, я и одобрю без проблем. Да, вот в чём дело. Поразительно, как у человека, который снисходит до часов посещения раз в неделю, чтобы оставшиеся шесть дней спокойно заниматься своими делами, хватает стремления вмешиваться в дела чужие. Если всё это только ради того, чтобы ткнуть Кавеха носом в очередное «большими мечтами ты ничего не добьёшься», то — спасибо, не надо. Кавеха так просто не провести. — Ну уж нет, — решает он наконец. — Дай мне сводку, а подумать я и без тебя в состоянии. Голова на это отзывается скептической вспышкой боли, и Кавех устало жмурится. Он подумает, когда поспит. Может, за ночь оттуда выветрится чужой голос — даже два, если брать оскорбления аль-Хайтама за константу. Кавеху никак не удаётся выбросить их на помойку, где им, вообще-то, самое место. Аль-Хайтам лишь плечами пожимает: — Как скажешь, — и, стоит Кавеху в очередной раз попытаться выйти, бросает в спину: — И спасибо. За ужин. Кавех в ответ прикрывает дверь тише, чем мог бы. Усталая улыбка растекается по губам сама собой, но дальше дело не идёт — Кавех просто радуется, что аль-Хайтам в состоянии видеть больше своих бумажек.

//

Утром Кавеха встречает пустой и тихий дом, забытая почему-то прямо в коридоре чашка от кофе и стопка документов на кухонном столе. Кавех честно, только-только продрав глаза и вычесав беспорядок из волос, пытается в них разобраться — но колонки цифр отказываются с ним говорить. Для выпускника Кшахревара, для того, у кого вся выпускная работа состояла из цифр, это вопиющее безобразие, если не сказать — буквальное оскорбление. Но он действительно не понимает ничего больше… ничего. Словосочетание «синтетический субсчёт» звучит для него как пыточное орудие, а «резервный капитал» и «отложенные налоговые обязательства» добивают сверху контрольным в голову. Кавех долго и упорно думает, что это просто шифр, но шифры аль-Хайтам пишет на аль-ахмарском. Он бы не стал предлагать помощь, а потом откровенно издеваться. Если всё это тоже не входило в его великий план по продвижению Собственного Важного Мнения, конечно же. — Ну а ты, — интересуется Кавех у единственного, чьё мнение в этом доме ценит после своего, — что-нибудь понимаешь? Мехрак огорчённо жужжит. Стоило ожидать от набора инструментов, но Кавех огорчён не меньше. Кавех не сдаётся. Кавех упорствует до победного. Кавех с горем пополам, проклятиями и мыслями перейти с чашек для кофе на вазы для кофе заполняет этот чёртов формуляр А-34. Попутно он обнаруживает в Сумеру несколько десятков благотворительных организаций, а в себе — новые границы благодетельного терпения. Если вот так аль-Хайтам проводит каждый свой день, Кавех даже… может его понять. После пытки бюрократией он тоже чувствует потребность выйти на улицу и раскритиковать кого-нибудь только за то, что он смеет неправильно дышать. Два дня спустя формуляр отправляется аль-Хайтаму на стол, а Кавех с чувством выполненного долга — в таверну прочистить голову. Сталкивается с парой выпускников Кшахревара, которые жмут ему руки, с Ламбадом, который жертвует первую кружку пива за счёт заведения, с чередой улыбок и заявок на допросы. Это странная загадка человеческой природы, но всех в Академии интересует не то, как Кавех победил, а почему. Почему просто расстался с деньгами и не оставил себе хоть сколько-нибудь. Кавех пробует отмахиваться, бормоча в кружку что-то про совесть, но его мало слушают. Он был бы рад остаться в таверне и упиться до победного, чтобы эту самую совесть заглушить, вот только… не то. Всё не то. А дома его, погрустневшего до желания всюду над собой таскать дождливую тучу, но таскающего только пару лишних бутылок пива, встречает суровый вердикт: — Здесь всё неправильно. Аль-Хайтам стоит прямо у лесного пейзажа, который Кавех так старательно ровнял, и держит в двух пальцах трижды клятый формуляр А-34. Держит так, словно кривой почерк Кавеха чернилами перетекает ему в вены и вызывает дикую чесотку. К такому повороту событий глубоко в душе Кавех был готов. Но алкоголь в крови раскрывает ему рот самостоятельно: — Да ты что. Ты вообще видел, что мне оставил? Чей это язык — хиличурлов? — Даже хиличурл справился бы лучше, — по бровям аль-Хайтама надломом идёт сарказм, и он скрывается в комнате с однозначным: — Сходи в душ, протрезвей, и я покажу, как надо. Кавех таращится вслед махнувшему листку формуляра с такой злобой, будто он показывает ему неприличные жесты. И ворчит сам себе для галочки: — Вот и иди общайся с хиличурлами, понял? Достойные собеседники для интеллекта твоих размеров. В душ он всё-таки идёт — потому что собирался, а не потому что так приказал аль-Хайтам. Пункт с протрезветь удаётся примерно наполовину: всему виной дополнительные запасы, но Кавех кое-как убеждает себя, что оскорблять — и оскорбляться — больше не будет. Пути аль-Хайтама неисповедимы, и пока он действительно предлагает помощь… всё ещё интересно, какой ему резон, конечно, это ведь аль-Хайтам. Но пока предлагает — лучше не отказываться. О цене за эту помощь Кавех подумает, когда увидит счёт. Он всегда так делает. На этот раз к кипе бумаг на столе аль-Хайтама прибавляются две бутылки пива, и Кавех прикладывается к первой с чувством незавершённости. Он учёный, а учёным всю жизнь вдалбливают в голову, что критика — это первая ступень на пути к исправлению недостатков. И всё же, если критика идёт от аль-Хайтама, Кавех не собирается выслушивать её на кристально трезвую голову. Аль-Хайтам наблюдает за ним, как за подопытной свинкой под стеклом. Спрашивает из праздной оценки: — Это какая по счёту? — Не знаю. Не считал, — Кавех мутным взглядом находит собственный формуляр, узнаёт собственный почерк и борется с желанием пустить это дело на самотёк. — Ну, и? Что здесь неправильно? — Всё, — плечи аль-Хайтама пробивает смешком. Потрясающе, ему смешно. — Знаешь, с твоим неумением вести документацию это дурная затея. Твои слова уже есть в протоколе, но до официального распоряжения на этом бланке ты всё ещё можешь направить деньги на что-то не такое… абстрактное. «Например, на переезд», — читается в вертикальной складке на его лбу. Кавех чувствует, как воображаемая туча твердеет до камня и радостно падает ему на плечи. Он ведь сам собирался съехать, недавние коробки не дадут соврать — и от того, что аль-Хайтам тычет его этим фактом, как котёнка, легче не становится. Но он ведь обещал себе не оскорблять. Поэтому кусает кончик языка, сдерживая колкость, и машет бутылкой в пространство: — Хватит, Хайтам. Я уже всё сказал, не разбирай построенный дом по кирпичику. Взгляд аль-Хайтама какой-то неуютный, расчётливый. За блёклой радужкой наверняка происходит именно то, что Кавех только что запретил ему делать. — Дело твоё, — наконец решает аль-Хайтам. — Тогда взгляни сюда. В сводке Академии чёрным по белому написано, что Бимарстан покрывает расходы в достаточной мере. Почему ты выделяешь им почти треть от всей суммы? Это нерационально. Кавех глотает ещё пива. Какая-то часть его сознания, та самая, которая атрофировалась после синтетических субсчетов и познала гармонию с миром, равнодушно отмечает: что ж, на эту защиту проекта хотя бы можно принести пиво. — В Кшахреваре от Бимарстана третий месяц лежит заявка на строительство нового крыла. Они смогут принять больше людей, им пригодятся лишние деньги. Аль-Хайтам молчит. Долго и с таким лицом, будто не ожидал от Кавеха ничего дальше невнятных звуков грибосвина, а Кавех выдал ему поэму на аль-ахмарском и сам не заметил. Иначе говоря — по этому лицу можно судить, что Кавех его удивляет. — Допустим, — кивает аль-Хайтам, спасибо за разрешение. — А Ассоциация помощи пострадавшим от Увядания? Кавех морщится: — Там слишком много тех, кто потерял дом. Не хочу, чтобы с ними случилось… «То же, что и со мной» пропадает за новым глотком. Аль-Хайтам ставит мысленную галочку, и этот непонятный допрос — не имеющий ничего общего с тем, что Кавех неправильно заполнил формуляр — продолжается. — Приют для животных в Порт-Ормосе? — Им вообще нужно новое здание. Для кошек там слишком сыро. — Фонд образования для пустынников? — Даже у тебя в бумажках написано, что им не хватает денег. — Сиротский приют? — Это сироты, Хайтам! — Кавех машет бутылкой снова, рассерженный: какое-то слишком медвежье у аль-Хайтама стремление помочь, только сотрясает воздух почём зря. — Я не могу дать денег сиротам? Я должен объяснять, почему от этого будет лучше? Аль-Хайтам снова смотрит. В руке у него что-то делает вторая бутылка пива — и когда только успел, — глаза отсвечивают попыткой замаскировать любопытство. И когда он открывает рот, Кавех наконец понимает, что это за спектакль. И решительно двигает себя подальше от стола. — Если тебе кажется, что я так сорю деньгами, — заявляет он клокотом гнева по горлу, — мог просто сказать. Я думал над этими бумажками, меня не надо контролировать, ясно? Что за манера влезать и портить мне жизнь? — Кавех… — Нет уж, никаких Кавехов. Если у мудрецов будут вопросы — хотя я не могу даже представить, кем нужно быть, чтобы спрашивать с пожертвований… — Кавех. Я тебя не контролирую. Губы Кавеха складываются в горький излом. Да, он обещал — но аль-Хайтам на то и аль-Хайтам, чтобы бросать на все его обещания горсть земли, пока роет им могилу. Каждый чёртов раз Кавех надеется, что с ним можно разговаривать, как с человеком — и каждый чёртов раз одно и то же. Прямо как с надеждами наконец-то сделать что-то хорошее. Съехать. Построить. Помочь. Всё в труху. — Именно это, — фыркает Кавех нетвёрдо, тыча в аль-Хайтама бутылкой, — ты и делаешь. Постоянно. Всегда! Тебе доставляет какое-то особенное удовольствие лепить из меня своё подобие? Висеть над душой и комментировать всё, что я, по-твоему, делаю неправильно? Это риторические вопросы, аль-Хайтаму нет нужды отвечать, а Кавеху — слушать. Он запинается, делая от стола шаг, пространство подло плывёт, и общая картина делается в разы хуже. От обиды подрагивает веко: ну почему, действительно, почему всегда всё заканчивается вот так? Когда Кавех готов успокоить досаду и даже раскрыть руки для дружеских объятий — аль-Хайтам швыряет туда ком грязи и обзывает это как «я тебя не контролирую». Да подавись ты. У кого из нас ещё гордость из всех щелей хлещет, кто за ней не видит своего огромного, размером с пустыню, недостатка. Аль-Хайтам раскрывает рот, и Кавех настолько не хочет слышать, что ещё из него прилетит, что одним глотком заканчивает с бутылкой. И держится в шаге от того, чтобы разнести её осколками об пол. — Знаешь… — начинает аль-Хайтам, которого Кавех не хочет слышать. Но в последний момент отпускает то, что там у него топчется желанием ввязаться в открытый спор. Ведёт плечами. Безразлично отворачивается. — Впрочем, переубеждать себе дороже. Делаешь ты всё правильно, но не понимаешь, зачем. Что-то в его словах смазанному сознанию кажется важным. Кавех уже хочет от этого отмахнуться, но оно прорезается сквозь пьяный туман — приходится с негодованием, но повернуться назад. — Что ты сказал? — Что ты не понимаешь. Кавех моргает. Снова. Решает, что эта скупая похвала ему послышалась, и резюмирует мрачно: — Ты просто издеваешься. — Я говорю как есть. А если тебе сказать нечего — спокойной ночи. Пресвятые Архонты, загадке аль-Хайтама так и суждено остаться для Кавеха неразгаданной. То, что происходит у него в голове, не перенести ни на один детальный чертёж и не облечь в понятные слова. Кто-то, может, и назовёт его гением, и Кавех с ним даже согласится — но со скромной высоты нынешней злости Кавех назвал бы его разве что напыщенным индюком. Так он и говорит, прежде чем хлопнуть дверью с концами. Та грустно скрипит вслед: если задуматься, Кавех слишком часто хлопает в этом доме дверьми. Но раз он же их потом смазывает и налаживает петли, ему простительно. Вторая бутылка из запасов ушла аль-Хайтаму — и Кавех не помнит, чтобы выдавал разрешение, — но дольше секунды эта мысль в голове не задерживается. Плевать, пусть делает что хочет, идёт куда хочет и высказывает кому хочет. Кавех… если бы не отправленный кредиторам чек в уплату части долгов, Кавеха здесь уже бы не было. Утро встречает его стабильной пустотой, тишиной и бумагой в гостиной, на которую Кавех едва не ставит чашку кофе. В бумаге он опознаёт трижды клятый формуляр А-34 — новый и заполненный не его, Кавеха, почерком. Все его цифры сохранены, место для подписи пустое. Кавех пфыкает себе под нос: если это извинения, он на них не купится, аль-Хайтам не умеет извиняться. Но формуляр передаёт в Академию. На этом история, должно быть, и заканчивается. Дело сделано, помощь кому-то уйдёт — славно, этого Кавех и хотел. Но пусто и тихо теперь не только по всему дому, но и далеко за рёбрами. Если этого Кавех и хотел, то галочка напротив доброго дела не помогает чувствовать себя… счастливее — как-то не очень уместно, Кавех не помнит, что такое настоящее, искрящее по венам счастье, оно колет его секундно и быстро уходит. Правильнее — наверное, оно. Уж правильнее Кавех точно себя не чувствует. Казалось бы, должен. Но нет.

//

С аль-Хайтамом они… нет, не мирятся, они никогда не мирятся — просто начинают изредка разговаривать. «Я купил кофе», «Ужин готов», «Тебя позвали в таверну» — бытовые мелочи, в которых аль-Хайтаму негде огрызнуться, а Кавех не слушает, что случится с донесённой информацией дальше. Аль-Хайтам лишь однажды говорит, что формуляр принят в работу, и больше ничего. Долгая, длиной почти с месяц, танцующая вокруг угольков будущей ссоры тишина. Что ж, Кавеху и без аль-Хайтама есть чем себя занять. Для него оказывается приятным открытием, что победа в Турнире даршанов действительно обеспечивает ему приоритет для заявок, а со средствами, которые он же и пожертвовал, открывает простор для работ. Может, здание приюта в Порт-Ормосе никогда не стояло рядом с проектом мечты для ведущего архитектора Сумеру, но… Кавех хотя бы доволен. Не полноценно счастлив, просто ходит вокруг зыбкого ощущения и никак не может его ухватить. К тому же он подружился с местными кошками. — Во всём нужно видеть плюсы, — так и говорит он Тигнари. — Остатки моих денег уходят на то, чтобы их кормить, и это катастрофа. Они видят меня — а дальше просто без шансов, слишком жалобные глаза. Саре говорит, что их кормят, но я ей почему-то не верю. — Гм, да, — Тигнари прокашливается в кулак, прячет очевидный скепсис за чаем. — Можно я ещё раз пробегусь? Если скажешь про конкретные цифры, например, что в избранных проектах можно сэкономить до двадцати процентов древесины, будет чудесно… Этим вечером аль-Хайтам в таверну не приходит, но Кавеху от этого только лучше. Он приносит Тигнари первые наброски для лекции в Гандхарве, и с его вежливыми улыбками и помахиваниями хвоста этот стол — прямо островок спокойствия посреди хаоса и беспорядка. С тем, кто не выговаривает Кавеху за неровный чих, ему потрясающе комфортно общаться. — Ты не жалеешь, кстати? — Тигнари чёркает бисерные строчки прямо на полях его будущего доклада, но умудряется смотреть при этом исключительно на Кавеха. — В плане. Хм. Я обеими руками за пользу природе, не подумай неправильно, но ты не думаешь… — …что я сейчас мог строить свой собственный дом? — подхватывает Кавех с полусмешка. Вот снова: саму тему поднимал и аль-Хайтам, так почему на него Кавех может злиться, а на Тигнари — только плечами пожимать? — Не знаю. Я ведь… всегда найдётся кто-то, кому деньги будут нужнее. У меня есть крыша над головой, мне пока не на что жаловаться. Кроме своего соседа. Сущий кошмар. — Ты и без крыши не оставил бы деньги себе, — вздыхает Тигнари. — Ладно уж, не мне судить. Рад — и славно, а с цифрами нам ещё надо поработать. Кавех растерянно болтает вино по бокалу. Он предлагал и Тигнари, в качестве широкого дружеского жеста — моры от Сайно оставалось не так много, но угостить бы хватило. Тигнари в ответ покачал головой, взял чай и вот уже второй час время от времени загадочно косится на вход. — Да я бы не сказал, что… — по привычке начинает Кавех, но умолкает. На язык просится, что «не так уж и рад» — но это ведь неправда. Кавех вполне себе рад, даже больше, чем мог быть через долгий месяц после всей этой истории. Он окапывается в Порт-Ормосе, своими руками день за днём отстраивает новое здание для приюта. Не проект мечты для ведущего архитектора Сумеру, конечно — но результат налицо. Реальный, существующий результат, который можно потрогать, о который можно погреться, как об уголёк костра. Осязаемая помощь. И Кавех ей… гордится? — И что я, неправ? — поддевает Тигнари прищуром из-под век. — Вроде бы мелочь, а глаза у тебя… — Мелочь, — механически повторяет Кавех. И усмехается. — Ну, да. Конечно. Возможно, этот разговор развернулся бы до целого нового мира, который всё это время висел у Кавеха перед глазами, а он даже не заметил — но, к счастью или к сожалению, судьба снова портит ему расклад. Дверь таверны хлопает, Тигнари оживает улыбкой. И Кавех в полуобороте за спину видит причину этой улыбки. — Что ж, — он забирает у Тигнари свою лекцию, перо в его руке чертит по полям неровный след. — Я посмотрю ещё раз на твои пометки, доработаю с цифрами… Послезавтра в обед, верно? — Да погоди ты! Останься, — Тигнари едва не вешается на руке и добивает контрольным в голову так, что Кавех не может отказать — бессильным шёпотом в самое ухо: — Играть в карты с тобой Сайно нравится больше. Если ты сейчас уйдёшь, он изведёт меня. Кавеху машут рукой от входа, и он вздыхает с таким же бессилием. Тигнари слишком упорно зазывал его в таверну, точно не за тем, чтобы сказать одно несчастное: «Добавь побольше цифр». И глаза у Тигнари как у всех котов в Порт-Ормосе. Огромные и жалобные. Кавех снова попался.

//

Солнце в Гандхарве — не то что городское. Здесь оно как ручное, в меру тёплое и услужливое, прячется за широкими кронами деревьев и совершенно не мешает дышать. Кавеху Гандхарва с её гостеприимством только в радость: если бы местные хижины шли на продажу, а на углу была таверна, он бы как следует задумался о переезде. Тихо, мирно, а в избранные дни, когда Кавеху не приходится час кряду мерить шагами трибуну — даже медитативно. Надо, думает Кавех осколком мысли в середине лекции, заглядывать сюда почаще. — Что ж, наверное, у меня всё? Но закончить хотелось бы на мысли, которую… в общем, мне важно донести, — он на мгновение оборачивается за трибуну, ловя на себе взгляд Тигнари. Тот улыбается — чутко, с задором. — Весь смысл этой лекции — показать, что заботиться о природе можно как угодно, неважно, чем вы занимаетесь на самом деле — торгуете фруктами или носите мантию мудреца. Но, как и с любой помощью, эффект от неё вы заметите не сразу, если заметите вообще. Дерево — оно и есть дерево, в Сумеру много деревьев, какая разница — одним больше или меньше, верно? По ряду плетёных скамей прокатываются смешки. И Кавех, приободрённый, продолжает: — В таких случаях, как говорят у нас в Кшахреваре, нужно сделать шаг назад и посмотреть на картину целиком. Мне удобнее представлять экосистему как дом, собранный по кирпичику, вы тоже можете попробовать. Утащите из дома один кирпич — и он будет стоять, а у вас на память останется кирпич. Небольшая потеря, да. А если, скажем, каждому жителю Сумеру приспичит утащить себе по кирпичу… сначала в этом доме будет просто неудобно — сквозняки, потопы, шум, наверное, это можно стерпеть. Но рано или поздно несущие стены обвалятся, и дом рухнет несчастному хозяину на голову. Ваше малое решение не забирать себе кирпич, а оставить его на месте — просто из солидарности, знаете, — приведёт к тому, что дом будет стоять. Коллективная ответственность из таких вот малых решений, понимаете? — Кавех с улыбкой кланяется. — Вот теперь — точно всё. Спасибо, и давайте не таскать друг у друга кирпичи! Его последнее выступление на сцене, после Турнира, до сих пор вызывает непонятные мурашки (спутанное, как после вина, сознание, оказывается, не гарантирует ясность в речи), поэтому здесь и сейчас Кавех не рассчитывает держаться на трибуне… так долго. Но вопросы сыплются, аплодисменты оглушают, и ему приходится. Кавех привычен к минутной славе, он не особенно переживает: красноречие всегда вызывает фурор, вопрос лишь в том, насколько хлёсткие фразы подобрать, чтобы этот фурор отложился надолго. И Тигнари, когда всё действительно заканчивается, в наступивших сумерках уже открыто хохочет за столом: — Лесная экосистема и кирпичи, надо же!.. Не помню этого у тебя в заметках. — Чистая импровизация, — хмыкает Кавех в кулак. — В моей работе приходится объяснять сложные вещи грубыми сравнениями. Чем сказать, что мы сделаем нервюрный свод, проще заявить, что «у вас потолок будет в виде звёздочки». Продолжая смеяться, Тигнари тянется к котелку и сбавляет огонь. Терраса в Гандхарве — не самое любимое у Кавеха место, на открытой площадке продувает, а в тарелку так и норовит залететь лесная мошкара, но по сравнению с тем, что ждёт его дома… вино у Тигнари всегда хорошее. И, что в плюс, он не против им делиться. — Думаю, с нервюрными сводами ты бы никому не запомнился. А вот нота, которую ты взял под конец… верный настрой. Есть шанс, что в будущем наборе у нас появится больше желающих вступить в дозор. Тигнари прямо-таки сияет довольством от проделанной работы. Кавеху непривычно ловить в голове уклад мыслей аль-Хайтама: «есть шанс» для него равно зыбкой надежде, а зыбкие надежды идут рука об руку с разочарованиями. Но от обрывка мысли в хороший вечер после хорошего дня легко отмахнуться. Какая, в конце концов, разница, если кого-то, хотя бы того же Тигнари, он сделал счастливее? Так что Кавех улыбается первым звёздам: — Буду рад, если всё это окупится. — Уж лучше бы, — ворчит Тигнари въедливо. — Ты после Турнира сам не свой был, приятно видеть прежнего Кавеха. Звёзды мигают быстрой цепочкой, одна за другой. Тигнари неправ, думает Кавех под вечернюю тишину, прежний Кавех и сам не понял бы собственной метафоры с кирпичами. Не на что было переложить трафарет. Злоупотреблять гостеприимством не хочется, так что Кавех скрепя сердце возвращается в город. Тигнари провожает его до кромки леса, и дальше Кавех по торговой дороге и брусчатке бредёт уже один. С собой у него пустой мешок от груза ответственности, две насильно всунутых порции тахчина — и, пожалуй… пожалуй, пара слов, которые надо сказать аль-Хайтаму. Потешить его эго и разнообразить скучную жизнь. Наверное, у Кавеха сегодня сказочно хорошее настроение. Чтобы осознанно тешить эго аль-Хайтама — через этот забор у него никогда не хватало гордости перепрыгнуть. Дом, как и всегда, встречает его тишиной. Аль-Хайтам, зарытый в книгу, дополняет своим взвешенным молчанием интерьер гостиной — на появление Кавеха его мимические морщины реагируют ровно никак, в голосе слышится сплошной мне-просто-попалась-скучная-книга-интерес: — Как прошла лекция? — Я так рад, что ты спросил! Просто чудесно. Кавех валится на диван — непростительно рядом, но он всего лишь знает, что от него пахнет лесом и костром и аль-Хайтам обязательно с наигранной патетикой сморщит нос. Отношение Кавеха к аль-Хайтаму — это две балансирующие на противоречиях чаши весов, где «побеси его» вечно борется за перевес с «позаботься о нём». Уж заботиться Кавех не хочет и не собирается, просто знает себя слишком хорошо. Совесть сожрёт. А долг вернуть надо. Он пытался составить правильную фразу всю дорогу от леса, но хвалёного красноречия хватило только на одно публичное выступление за день. Поэтому Кавех, не особо задумываясь, говорит самое первое и искреннее, что приходит в голову: — Кажется, я понял. Аль-Хайтам переворачивает страницу. Взгляд стеклянный, он даже не старается читать. — Конкретизируй. У тебя озарения каждые полчаса, мне за тобой не угнаться. — В общем, — Кавех вытягивается, хрустит пальцами, — слушай внимательно, это очень тонкая метафора. Экосистема — это дом из кирпичей. Добрые дела — тоже кирпичи. Весь мир можно представить кирпичами. — Поразительная зацикленность для того, кто всю жизнь работает с кирпичами. — Ты… да что ты понимаешь, — Кавех утомлённо машет рукой. Аль-Хайтаму несказанно повезло, что у него не тот настрой, чтобы в сотый раз объяснять, где в системе важностей истинного архитектора находятся кирпичи. — И когда ты строишь дом, нужно… сделать шаг назад, да? Увидеть сначала дом целиком. А потом, наоборот, приглядеться и пересчитать кирпичи. Держать в голове, что они и дом суть одно целое. Ты смотришь на чёткий результат и знаешь, что каждый заложенный кирпич получил своё место в большом проекте. Брови аль-Хайтама приподнимаются на миллиметр выше. У него, думает Кавех, такое дурацкое лицо, когда он честно пытается анализировать чужую систему ценностей. — Если хочешь, могу объяснить понятной тебе метафорой. Даже без метафор! Мои слова на церемонии — это дом. Твой чёртов формуляр — кирпичи. Теперь видишь связь? Аль-Хайтам откладывает книгу. Кавех, конечно, ещё со студенческих времён помнит, что ему нравятся обёрнутые в сто слоёв дискуссии, но чтобы ради них прерывать чтение… — Я польщён, — сообщает Кавех смешком. — Я тоже, — вдруг кивает аль-Хайтам. — Долго до тебя доходило. Мне казалось, ты поймёшь в первый же вечер работы с формуляром… или ещё раньше, когда я прямым текстом тебе сказал, в чём твоя проблема. — Когда это? — «Возвышенные идеалы, — заученным тоном цитирует аль-Хайтам, — не всегда помогают противостоять небытию, чего не скажешь о малых решениях». Кавех морщит нос. Задумывается. Наверное, здесь ему положено преисполниться — он ведь каждую великую фразу аль-Хайтама помнит наизусть, под подушкой цитатник пылится, — но чувствует он разве что переусложнённую досаду. — Ты про ту бумажку, которую сначала зашифровал, а потом оставил в документах, в которые я бы и носа не сунул, если бы не твои друзья?.. Гениальный ход. Достойный твоего сверхмощного интеллекта. — Я редко оставляю важные документы у тебя на виду, — аль-Хайтам и бровью не ведёт. — Естественно, я рассчитывал, что ты их возьмёшь. Полагаю, про своего отца ты тоже так и не узнал? Двадцать лет назад. Сачин. Пустыня. «Если бы не я». — Это было в тех документах?.. — аль-Хайтам кивает. Кавех вмиг теряется, твёрдая земля под ногами превращается в зыбучие пески из детских кошмаров. — И ты знал? И не сказал мне ни слова? Аль-Хайтам, будто возвращая давний долг за своё удивление, теперь удивляет Кавеха: выбирает в ответ на его недовольство слишком мягкий, слишком простодушный тон. — Ты всё ещё человек идеалов, Кавех. А ещё человек огромной вины. Люди способны впитывать знания абсолютно из любого источника, но о некоторых вещах лучше дать им право узнать самим. Стороннее вмешательство в таких случаях не гарантирует верного вывода, — и мелко усмехается: — Если для тебя этот вывод звучит как кирпичи… Он оставляет своё выразительное «…что ж, это не худшее, что ты мог придумать в качестве аналогии» висеть в воздухе. А Кавех своим окончательным пониманием приходит к кислому: — Ты бы принял формуляр и без всей этой нудятины. — Принял бы, — снова усмехается аль-Хайтам. Надо же, кажется, хорошее настроение передаётся воздушно-капельным. — Мудрецы распределили бы средства по своему усмотрению, а мне осталось бы только поставить печать. Работа в пять раз проще и быстрее, мне стоило так и сделать. — Но ты не сделал. С крыши построенного дома — если уж теперь Кавех всю свою жизнь оборачивает в кирпичные метафоры — легко увидеть, чего аль-Хайтам добивался на самом деле. Деконструкции, как он сам бы это назвал — спустить абстрактный благородный порыв на уровень ниже, грубым тычком в спину заставить Кавеха за этот порыв отвечать, создать для него мерило. Донести, что видимые плоды его трудов сделают его самого счастливее. — Не говори, — фыркает Кавех, — что ты просто пытался меня порадовать. Аль-Хайтам пожимает плечами. Окаймовкой по радужке вьётся загадочность, которую он строит на одной надежде, что Кавех отвяжется — было бы правдоподобно, если бы оба не знали, что это чистой воды актёрство. — Это твоё мнение, и ты имеешь на него право. Моё же — мне просто не нравится, когда люди собственной зашоренностью усложняют себе жизнь. Иными словами: «Я готов потратить немного личного времени и нервов сейчас, чтобы не выговаривать тебе на тех же самых граблях потом». Или, если уж утрировать до банального человеческого: «Я пытался тебе помочь, но я слишком гордый, чтобы это признать». Что ж, Кавех тоже гордый. И извиняться за то, что эту помощь принял бурным скандалом, тоже не будет. Они взрослые люди, с уровнем полного (не)понимания характера друг друга можно обойтись взглядами без слов. — Особенно ты, — вдруг продолжает аль-Хайтам, хотя Кавех уже всё понял. — Тебе хватает проблем, и я рад, что хоть это ты понимаешь. Но ни к чему добавлять новые, когда есть способ решить старые. Кавех вдыхает полной грудью. На губы сама собой наползает улыбка. — Я сейчас, — сообщает он книжному шкафу, на который так кстати падает взгляд, — скажу одну вещь, и ты не сможешь со мной не согласиться. Первый принцип совместных исследований — познание через познание, так? «Я учусь у тебя, ты — у меня. Очевидная польза нам обоим, согласен?» Фраза, которую Кавех сказал аль-Хайтаму в тот день, когда опрометчиво решил, что их разный склад ума будет отличным цементом для исследований… дурацкая фраза, на самом деле. Кавех не любит её вспоминать, потому что уж чего-чего, а пользы там не оказалось ни на грамм. Даже странно, что спустя столько лет она наконец пригодилась. — Допустим, — осторожно кивает аль-Хайтам. Его голова чётким дребезжанием шестерёнок пытается вычислить подвох. — Ну, вот. Я уловил твой принцип, так что следующий шаг — показать тебе, как жить по-моему. — Исключено. Взгляд аль-Хайтама тут же тухнет, но Кавех не особо переживает: его запала и вдохновения от сегодняшнего дня хватит на обоих. — Мы начнём понемногу. С малых решений, — он ёрзает, подсаживаясь к аль-Хайтаму поближе. От него всё ещё пахнет лесом и костром, ему всё ещё нравится, как аль-Хайтам пытается сбежать от этого отведённым взглядом. — Урок первый: если хочешь сделать кого-то счастливее, есть тысяча других способов, кроме скучной бухгалтерии. Например, улыбнуться. Ты пробовал улыбаться, Хайтам? Это хорошая гимнастика для лица. Аль-Хайтам не пробует. Но его наушники лежат на столе, сбежать Кавех не даст, а других способов оборвать бред, который не вписывается в его хвалёные принципы, у него попросту нет. Так что Кавех улыбается сам: кто-то же должен его учить. — Или мы можем поработать над твоим словарным запасом. У тебя получится лучше, когда ты поймёшь, что основная масса людей следует советам от чистого сердца. Такие нам больше нравятся. У аль-Хайтама интересная проблема, если задуматься: тот подход, который он выбирает, чтобы, наоборот, отвадить от себя лишних людей, рушится в труху, когда ему нужно, чтобы эти самые люди сделали что-то для него важное. Репутация создана, формулировка выбрана, и всё это — одна большая, неприступная стена, через которую благородный порыв уже не перепрыгнет. Если задуматься ещё, ему вообще несказанно повезло, что Кавех понял. И это тот человек, который полагаться на удачу не любит и другим не советует. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — вздыхает аль-Хайтам наконец. — Не знаю. Скажи: «Мне нравится, что ты провонял костровым дымом». — Это неправда. — Зато мне будет приятно! Кошмар, нам с тобой предстоит долгий путь… Удивительно спустя столько лет открывать для себя в человеке с, казалось бы, понятным и простым, как палка, характером что-то новое. Кавех всегда знал, что аль-Хайтам готов считаться с его мнением — из галантного суждения, что каждый имеет на это мнение право, но есть то, которое аль-Хайтам не примет как своё. Его текущее смирение оставляет Кавеху надежду, что всё ещё не поздно исправить. Даже не исправить — поднять взгляд чуточку выше любимой аль-Хайтамом обыденности. Там много интересных вещей, ему понравится. Когда-нибудь Кавех так и сделает. Но пока что… — Тигнари завернул мне с собой тахчин, — говорит он безо всякой связи с прошлой темой разговора. Они разберутся. Надежде пока рано умирать. — Тебе разогреть или… — Да. И кофе, пожалуйста. Аль-Хайтам возвращается к книге, Кавех умудряется не обидеться по пути на кухню. Даже наоборот — его собственный кирпичный дом переворачивается с фундамента на крышу, когда он слышит от аль-Хайтама простое, искреннее и, в общем-то, ничем не подкреплённое «пожалуйста». Наверное, стоит завязывать с кирпичными метафорами. Но что поделать, если Кавех в метафорах не силён, а эта так хорошо подходит абсолютно везде?