Косички

Когда мальчику нравится девочка, он старается причинить ей боль, чтобы показать, что ему на неё плевать. В психологии он ещё не разбирается, поэтому причиняет боль физическую — дёргает за косичку. И дразнится. Кавех не девочка, но косички у него есть тоже. Только вот аль-Хайтам взрослый и хорошо умеет причинять боль психологическую. Физическую — ни за что. Кавех сокровище, принадлежащее не ему, его не то, что ударить, поцарапать страшно. И Хайтам дразнится. Как самый противный, несносный мальчишка. И не решается прикоснуться к золотистым волосам, которые не дёргать хочется — ласкать. Аль-Хайтам хочет обнять и вместо этого создаёт словами барьер. Хочет прикоснуться и не может, и поэтому сам себя награждает шипами, мол, я опасен, не подходи ко мне, поранишься. Хайтам хочет сказать правду, но она столь возмутительна и сокровенна, столь болезненна и внезапна, говорить её нельзя, а лгать получается все хуже и хуже. И он замолкает. Перестаёт колоть фразами, отдаляется. Кавех недосягаем, даже находясь рядом. В одной квартире, в одной комнате. Аль-Хайтам сперва реже появляется в общей гостиной, потом начинает все позже с каждым днем приходить домой. Кавеху будет даже лучше, если аль-Хайтам станет играть в его жизни меньшую роль. Друг, сосед… Квартиросъемщик. Раздражающий, отталкивающий, ненавистный… Враг. Аль-Хайтам уже все рассчитал, все продумал, нужно просто следовать плану. Он не может больше причинять Кавеху боль. Кавех ему не принадлежит. И он никогда не был его. Даже когда смеялся искренне, идя рядом по коридору академии, когда рассказывал эмоционально о своих достижениях, делился планами… Тот Кавех остался в прошлом. Их дружба осталась в прошлом. Теперь же любовь разъедает аль-Хайтама на части, как окисление губит серебро. Изо дня в день он теряет свою непревзойденную серость, выверенная нейтральность обращается тьмой, и его сердце, когда он смотрит на Кавеха, бьётся рваными толчками. Лучше не смотреть, не видеть, не говорить, скрыться, уйти, сбежать. Он приходит домой все позже и позже, и каждый раз Кавех ещё не спит. Сидит в кресле с книгой, набрасывает какие-то чертежи на прикреплённом к бумажному листу планшете, вешает очередную картину, но не спит. Аль-Хайтам раз за разом пытается найти другую причину, старается унять отчаянную надежду на то, что Кавех его ждёт. И снова они перебрасываются фразами, и аль-Хайтам метафорически дёргает Кавеха за косу, потому что иначе нельзя, ничего иного он себе позволить не может. В одну из ночей свет в доме не горит, и аль-Хайтам чувствует, как сердце трепыхается, словно вот-вот утонет в той тоске, которая захлестнула его до краёв. Ну, вот и все. Кавех больше его не ждёт. Сейчас аль-Хайтам просто пройдёт к себе в комнату, не узнав новостей Кавеха, не испортив ему настроение, не возненавидев себя ещё больше. Не будет никаких обидных фраз и взглядов, ничего. Он отпирает дверь. Гостиная пуста. Дверь в комнату Кавеха закрыта. Аль-Хайтам проходит к себе. И признает свое поражение. Он проиграл в игре в противного мальчишку. Его актёрская игра не тянет даже на подобие аплодисментов. Его раскрыли, и все, что он говорил, от первого до последнего слова, не имеет никакого значения. Кавех спит в его постели и его распущенные волосы вьются, свободные от кос. Аль-Хайтам наклоняется, замирает на миг, а потом касается губами щеки Кавеха. Удар сердца. Кавех распахивает глаза. Мгновение ничего не происходит, а потом Кавех начинает моргать, трёт кулаком глаз, высунув руку из-под одеяла — она оголена, и аль-Хайтама бросает в жар. Кавех не одет вовсе? От таких мыслей перехватывает дыхание. Аль-Хайтам, выпрямившись, смотрит на Кавеха, и ему кажется, что вселенная исчезла в эти секунды, есть только он и Кавех, только миг, которого он ждал все это время. Аль-Хайтам бесшумно втягивает воздух сквозь чуть приоткрытые губы и готовится произнести признание. Кавех его опережает. — Ох, я… Я слишком много выпил или… Ты мне снишься? Что ты делаешь в моей… Хм… Но ведь это твоя комната… — на последнем предложении голос Кавеха подрагивает вместе с краешками губ, словно бы он пытается сдержать смех, но аль-Хайтам не замечает. Голова его идёт кругом, он чувствует себя так, словно бы ночное небо упало на землю, и он вот-вот исчезнет. Ему еще никогда не было так больно. Поверил, ошибся, слепая надежда, наивный болван… С губ Кавеха срывается смех, и аль-Хайтам распахивает глаза, только сейчас поняв, что зажмурил их, пытаясь не находиться здесь и сейчас, в надежде провалиться сквозь землю, раствориться без следа, исчезнуть. — Считай, это месть, — шепчет Кавех, и в его голосе нет ни намёка на опьянение, как не исходит от него и алкогольных паров — аль-Хайтам замечает это только сейчас. — Не удержался от возможности причинить тебе боль в ответ. Хотя бы раз. А потом, пока аль-Хайтам пытается понять, что ему делать, что говорить, как снова научиться дышать, Кавех привстаёт на постели, и одеяло соскальзывает вниз с его обнажённой груди. Кавех берет его за руку, тянет к себе, и аль-Хайтам подаётся вперёд, опускаясь на кровать. Он не в силах больше притворяться, он обескуражен, выведен из равновесия. Он застыл, как привычный к неподвижности вековой дуб, и Кавех гибкой лозой оплетает его объятиями, прижимает к себе и шепчет в самое ухо. — С возвращением. Я ждал тебя. Аль-Хайтам чувствует, что снова может дышать. Он делает вдох и, едва шевеля губами, не говорит «Я люблю тебя». Он не говорит «Очень креативное решение — ждать меня в моей постели». Он не говорит «Ты такой красивый, Кавех, я схожу по тебе с ума». Он не говорит ничего из этого и ещё множество вариантов, как видоизменить эту ситуацию, развернуть, продвинуть. Впервые в жизни язык отказывается ему подчиняться, и он с огромным трудом хрипло выдавливает только одно слово. — Подвинься. Кавех смеётся, а потом двигается, тянет его за собой, и его пальцы начинают бегать по его телу, задирая неснятое одеяние, расстегивая, стаскивая оставшуюся одежду. Аль-Хайтам не хочет больше ничего говорить. Он тянется к губам Кавеха. За городом грохочет гроза, и обжигающая дневная жара обращается влажной и тёплой летней ночью.