Грязный монумент нашей прошедшей любви

Ларссон постоянно тратил свои слова на ложь и бессмысленные оправдания. Его язык, словно змея, гипнотизировал слушателя, он словно пел им мягкую колыбельную, подбирая самый завораживающий тембр, как любящая мать, что так печётся над своим чадом. Его речи были сладки на вкус и ужасно приятны на слух. Он умел говорить о отвратительных вещах с такой интонацией, будто рассказывал про нечто прекрасное, нечто завораживающие, что обделено людским вниманием засчёт своего отрицательного положения в обществе. У Торда Ларссона было извращённое и больное воображение, к самым мрачным глубинах которого, он прибегал из разговора в разговор. Но несмотря на всю черноту его мыслей, его было приятно слушать. Хрипотца прокуренного голоса располагала к себе, приманивала, была запретным плодом его мыслей который хотелось вкусить. С тех пор как он вернулся все стало по другому. Эти разговоры были под запретом. С чего же мне стоит начать? Наверное, с того момента, когда машина с норвежским номером покидала окрестности их города. В тот момент, Томас потерял тот ритм, который задал ему Торд. Он растерял тот такт в разговорах, что когда-то услужливо подарил ему норвежец. Он перестал ощущать тот экстаз что получал от вечных перепалок, споров и колких замечаний, что были брошены в порывах эмоций. Он начал скучать по тем грязным разговорам, по тем мыслям, в которые погружал его Ларссон. Эти мысли остались далеко в прошлом, как и сам норвежец. Все, что он оставил это эти разговоры, которые Риджуэлл предпочитал не вспоминать. Он оставил свою зажигалку. Ох, а вот его любимая книга, рассказывая сюжет которой в один из вечеров, он в пьяном порыве эйфории, притянул губы Иеговиста к своим. Бездумный поступок. Он не объяснился. Ему и не нужно было. В тот момент своя слюна, что, можно сказать, состояла из чистого спирта, смешалась с чужой, что так же отдавала выпитым ими в тот день излюбленным Томасом Смирнофф, который он услужливо предоставил в распоряжение им обоим, но помимо вкуса спиртного, на языке норвежца преобладал вкус табака сигар, что он постоянно курил. Ларссон кусался. Словно обиженный кот, к которому отнеслись ненадлежащим образом. Хотя кто тут к кому отнёсся ненадлежащим образом ещё нужно подумать. Собственная кровь опьяняла их обоих даже больше, чем выпитые ими литры спиртного. Этот момент длился вечно, никто из них не осмеливался его прервать. Но сейчас, все о чем он мог помнить, лежало перед ним. Ларссон оставил большинство вещей что он когда-то сюда приносил, но никогда на деле не использовал. Поэтому, собственно, он здесь их и оставил. Каждая оставленная им вещь хранила в себе воспоминания о нем. Он оставил Риджуэллу воспоминания, то, что олицетворяло их спонтанные поцелуи, которые, иногда, перерастали в нечто большее, он оставил ему его навязчивый запах табака, их споры и драки, что кончались приятным вечером, проведенным в компании друг друга и каким-то глупым просмотренным шоу по очередному каналу, название которого неизвестно им обоим и, вероятно, всем остальным жителям дома. Это олицетворяло их грязную, пропитанную ненавистью и потёртую временем любовь, что впитали в себя большинство вещей этого дома. Но Томас всегда знал где он должен искать, а Ларссон всегда знал, где он может найти. И они нашли. Спустя время он вернулся. Но теперь эти грязные разговоры для них под запретом. Под запретом спонтанные поцелуи и мокрые дорожки на теле, оставленные в порыве страсти во время очередной пьянки. Но запах его подушки снова пропитался им. Как и горлышко его любимой фляги. Оно снова пропиталось вкусом его губ. Когда-нибудь все будет как прежде. Они оба это знали. Но им нужно время. Много времени. Возможно даже целая вечность. Но они обязательно вернут все на свои места.