На двоих или без остатка

Linkin Park — One More Light

— Забирай, Хёнджин, — Феликс протягивает руку, исполосованную неглубокими шрамами. — Бери столько, сколько тебе нужно. Его голос едва уловимо подрагивает, но уже к концу предложения обретает тёмный цвет с ядовитым подтоном. Хёнджин заглядывает в любимые карие глаза и больше не видит в них ничего, кроме отрешённости и отчаяния. Пытается рассмотреть хотя бы отголосок юношеской души, но видит лишь запёкшуюся карамель и пустоту. Страшную, кишащую безысходностью и пронизывающую до самых костей. Но не может оторвать взгляд, потому что эта пустота — их общая. — Я не могу, Феликс. Не могу, слышишь меня? — он касается бледной, усыпанной хрустальными веснушками руки, и поднимает стеклянный взгляд. — Это твоё время, Ликси. Найди ему применение! Ну же, борись! — сжимает сильнее, но совсем ничего не чувствует в ответ. Лишь бездну тёмных глаз, уставившихся прямо на него. Прикрыв веки, только бы не видеть обречённость своей любви, Хван нежным поцелуем касается сухих, колючих губ Феликса. Чувствует, как тот на мгновение замирает, задерживает дыхание, сжимает челюсть, но после — приоткрывает рот, впуская внутрь. Феликс целует с горечью, со злостью, так, будто хочет заставить страдать. Словно хочет наконец-то избавиться от боли. Хёнджин целует так, словно хочет заполнить его приторной газировкой и нафаршировать сладкой ватой. Когда пылающие, словно горячий шоколад, ладони Хвана ложатся на тонкую талию, Феликс вздрагивает и разрывает поцелуй. В его глазах на мгновение зажигается слабый огонёк, пляшущий в глубине тёмной радужки, и Хёнджин, не думая, тянет руки выше под мягкую ткань толстовки, пробегаясь длинными пальцами по выступающим рёбрам. И Феликс смеётся. До слёз, до боли в щеках, до звона в ушах и слёз в глазах Хвана. Если бы звук можно было вытатуировать на сердце — это был бы смех Феликса, который Хёнджин больше никогда не услышит. — Либо ты заберёшь хотя бы часть, либо это сделаю я. Либо делим на двоих, либо оно не достанется никому, помнишь? — Феликс отстраняется. Его губы подрагивают, искажаясь в безумном оскале, заставляя эхо мягкого, бархатистого смеха навсегда раствориться в погрузившейся в гнетущую тишину комнате. — Мне так много не нужно, Хёнджин. Ты же знаешь, — добавляет чуть тише, почти шёпотом, отчего в теле Хвана расцветает ледяной ужас. Нахмурившись, Хёнджин подсчитывает даты в уме, пока Феликс большим пальцем руки неожиданно нежно оглаживает тыльную сторону его ладони. Хёнджин не помнит, когда в последний раз его касались с таким трепетом. И от этого душу рвёт на куски мучительно медленно. Он с неприкрытым блаженством следит за пальцами Феликса, пока он не прячет их в рукавах растянутой толстовки, купленной когда-то в диснейленде. — По часу за каждый день в году. Я не прощу себе, если заберу больше, — сдаётся Хёнджин, опуская взгляд, лишь бы не передумать опять. Лишь бы не показаться слабым. Лишь бы не умолять изменить решение. — Хорошо, — Феликс кивает. Не спорит, не огрызается, не бросается обвинениями. Кажется, он даже благодарен. Ведь сбросить с себя ношу в пятнадцать дней — не такая уж и плохая сделка для человека, пытавшегося продать хотя бы несколько минут своей никчёмной жизни на чёрном рынке. — Хёнджин? Шелест бархатного голоса прокрадывается под кожу, и Хван отводит заледеневший взгляд от дисплея часов, на котором с неумолимой скоростью растёт продолжительность его дней. — Да, малыш? — Пообещай мне. Пообещай, что каждую минуту моего времени проведешь за мольбертом, рисуя закаты, которых я не увижу. Феликс отворачивается, пока по венам раскалённой лавой текут бесполезные секунды. Пытается сдержать улыбку — на этот раз искреннюю, но знает, что видеть её никому не нужно. Но Хёнджин замечает, как всего лишь на один ничтожный миллиметр уголок губ Ликса ползёт вверх, а на веснушчатых щеках проступают крошечные ямочки. Сердце Хвана даёт новую трещину, горячими слезами стекая по щекам, подбородку, затекая под ворот белоснежной рубашки и возвращаясь обратно в израненное мучениями любимого человека сердце. Он опускает взгляд, и солёными губами забивает последний гвоздь в крышку гроба собственного счастья: — Я обещаю. Сглотнув хрустящее крошево собственных чувств, Хёнджин обнимает Феликса так, словно это их последний раз. Запускает дрожащие пальцы в светлые прядки, и Феликс льнёт к нему, как впервые — невинным котёнком, послушным щенком, хорошим мальчиком. Словно и не было этого разговора. И смеха живого не было. И взгляда потухшего. И поцелуя, навеки въевшегося в мягкие губы. Словно это всё больше никогда не повторится. — Я люблю тебя, малыш, — шёпотом в изгиб шеи. — Я знаю, — беззвучным криком в сжирающую душу пустоту.