Только друзья. Обещаешь мне?

Питеру часто бывает грустно. Он потерял все настолько быстро, что осознание накрывает и по сей день, мучая, как очень и очень медленно срываемый с кровоточащей раны перцовый пластырь. Он снял квартиру. Переехал, поступил в колледж, переписал все свою жизнь, с учетом того, что никому до нее дела вообще-то и нет. Не было. Питер сидит на своей кровати, прислонившись к ледяной стене. Сырой затылок — следствие истерической горячки. Все тело в мурашках, как лужа в дождевой ряби. Пот течёт по вискам, вдоль позвоночника, забирается в ямочки на пояснице. Питер плакал. Да, так просто, совсем не по-супергеройски и даже не по-мужски. Зато очень по-человечески, а снова человеком ему пришлось стать при самых худших обстоятельствах. Питер отрывался, избивая грабителей до потери сознания. Без сил возвращался в место, которое никогда в жизни не сможет назвать своим домом, валился на неудобную кровать, не сняв костюма и заставлял себя жить так, будто так всегда и было. Но черное без белого невозможно. Питер собирает локтем горячие слезы, опускает руку на болезненно вставший член и сжимает, по-собачьи скуля. Фотография ЭмДжей, та самая, из евротура, мелькает перед глазами вспышкой камеры. Питер отчаянно пытается убедить себя в том, что именно по ней он скучает. По странной девчонке с мрачными шутками. По храброй девушке, защищавшей его, а так же всю вселенную перед лицом опаснейших злодеев параллельных миров. По ЭмДжей, смешно смутившейся их первому поцелую. По отстраненной официантке Мишель, все еще носившей разбитый георгин на шее. Питер не водит руками, только сжимает, не позволяя и на долю расслабиться. Тонкая черта между мазохизмом и самоистязанием в наказание. Ему хочется, чтобы все было так, как прежде. Тётя и ее нелепый роман с Хэппи, звезда смерти с Нэдом, закрытый показ документалки о суфражистках с ЭмДжей. Настоящим спасением из трясины горьких воспоминаний стала дружба. Питер уделял своему другу все свободное от патруля время. Конечно, периодически опаздывал на встречи, буквально валился в чужие руки, порядком избитый и вымотанный или просто засыпал в своей квартире, не закрыв дверь и просыпался под звуки «Имперского марша» из собственного телека. Эмми. Девчонка, думая о которой, Питер непроизвольно ведет рукой чуть вверх, сглатывая, выдыхай и жмурясь. Просто друг, который должен был стать опорой. Стимулом жить так, чтобы не разбивать руки в кровь об асфальт от страха и бессилия. И Эмми прекрасно справлялась. Она приходила делать домашку, таскала Питера на лекции по робототехнике, приводила в магазин сладостей, заставляя пробовать самый острый мармелад, червей со вкусом червей и лакрицу. Словом, делала все, чтобы не понравиться обычному парню, но помочь развеяться кислому ботану. Кислому ботану нравился мармелад и роботы. А еще нравилась Эмми. До такой степени, что он пытался избегать ее. Отдалиться, стать для нее распоследним мудаком, чтобы Эмми возненавидела его. Питер хотел ее уберечь. Знал, что всем его близким грозит опасность. Буквально каждому! Каждый, кого он любил был на волосок от смерти, а Мэй… Мэй умерла. Погибла прямо в его руках, до последнего игнорируя свою боль, смотря в его глазах, замерзая, теряясь… Но раз за разом Эмми находила способ оказаться рядом. И Питер сдался. Ему до дрожи в ногах не хотелось оставаться одному. Снова. Все его выходки Эмми объясняла характером и накидывала с десяток психологических терминов, в которых, кажется, и сама не очень разбиралась. Питер сжимает бедра от стыда. Он же хотел защитить ее. Не подвергать совсем никакой опасности, держать на расстоянии, приглядывать, конечно, но как-то по-соседски. Когда ему впервые сорвало крышу, Питер понял, что влип. Лицо заливает краска. Какой же он бессовестный! Девчонка пожалела его, хотела стать ему другом, а он яростно старается не дрочить на неё. Но дверь в прихожей открывается слишком тихо, а сдерживать себя становится все сложнее. Питер облизывает губы и тут же закусывает. Они соскальзывают, безумно раздражают, затылок ударяется о стену, а все тело ищет хоть какой-то импульс, чтобы привести руку в движение. — Матерь божья… Эмми смотрит на него из дверного проема. Его подруга Эмми с папкой распечаток для проекта по инженерии, который они хотели доделать до пятницы. Он очень хотел успеть унять пыл до ее прихода, но заблудился в своей голове. Ее вид дает новый приток крови. Член начинает казаться каменной глыбой, давящей везде, где может. Питер шипит, отворачиваясь. Будто, если он не сможет видеть ее, она не увидит его самого. Но Эмми там. Стоит и смотрит на своего друга, застывшего с влажным лицом и волосами, обожженного румянцем от плеч до кончиков ушей. — Прости! — приходит она в чувства. — Нужно было позвонить, постучать, нужно было понять, что ты не всегда свободен, нужно… Нужно выйти, прости! — Эмми… — голос Питера звучит жалко. Он хочет выгнать ее. Больше не видеть, никогда и не за что, стереть вновь память о себе, но в то же время… Чертовски хочется, чтобы она была здесь. И Питер поддается пьянящему порыву. — Останься… Я прошу тебя. — Я выйду подышать, вернусь, когда… Она замирает спиной к нему, поднимая обе руки, будто безоружный перед копом. — Я ничего не видела! То есть… Это естественно, Питер, ты ничего не должен стесняться. Извини меня! — Эмми, пожалуйста… Рука сама скользит вверх-вниз, но ощущается это не долгожданным покоем, а даже большей болью, чем от безучастия. — Посмотри на меня. Прошу тебя, Эмми, посмо… Посмотри. Она сжимает кулаки. Мотает головой, опускает глаза в пол. — Ты не в себе. Я должна уйти, ладно? — Нет, я… Я не хочу. Пожалуйста, ты нужна мне. Мольба. Это самая искренняя и трогательная просьба, несмотря на все обстоятельства. И Эмми сдаётся. Опускает руки вдоль тела, медленно разворачивается и нехотя открывает глаза. Питер весь в красных пятнах. Самое большое и ажурное на груди, а под скулой — похоже на призрака из «Пакмана». Кожа блестит от пота. Вены на руках вздулись, как корни старых деревьев. — Помоги мне, прошу… Мне очень больно, я… Кажется, перевозбудился, мне так плохо, пожалуйста… — Все, что я могу — это оставить тебя, пока ты не разберешься с… Этим! — она дергано поднимает руку, описывая область паха Питера. — Я не могу. Я делаю только хуже… Как всегда. Господи, я сейчас умру… Пожалуйста? Он почти задыхается от слез. С таким Питером Эмми не знакома. Да и готова поспорить на большие деньги, что никто не знаком. — Мне нужно помочь тебе с?.. Питер кивает, зажмурившись до белых пятен перед глазами. Не шевелится, знает, что будет только хуже. Как же здесь душно… Очень жарко, воздуха совсем нет, дышать совершенно нечем. — Ты пил что-нибудь? Или пил то, что давали тебе незнакомые люди? О, Питер, если ты был на вечеринке у Оуэна… — Нет, — шепчет он, сглатывая стон боли. — Тогда что же ты с собой сделал… Эмми не верит. Просто не понимает, как вышло так, что ее друг, с налитым до нездорового оттенка членом в руке, со слезами на глазах умоляет помочь ему. Что она вообще может сделать? Разве в этом заключается дружба? Она кладет рюкзак на стул и закатывает рукава рубашки. С опаской садится на край кровати, где Питер уже тянется, отлипая от стены. — Клянусь, ты будешь жалеть, — Эмми не решается даже взглянуть туда, для начала пытаясь отговорить друга. — будешь вспоминать с невероятной неловкостью, чувствовать себя ужасно каждый раз, когда… Питер снова дергается и воет, изгибаясь дугой. В ушах звенит от таких частот, сознание долго отказывается возвращаться, а в конце концов Эмми находит себя в опасной близости к тому, чтобы подобраться ближе. — Хорошо. Ладно, — она снова поднимает обе руки, упорно опуская взгляд куда угодно, только не на… — всего один раз. Как настоящие друзья. Это будет проверкой на доверие, так? Совершенно ничего не изменит. Мы забудем об этом, как только тебе станет легче. Обещаешь? Ты мне обещаешь? Эмми кладет руку на горяченную щеку Питера, желая обратить его внимание на себя. Тот только тычется в ладонь губами и носом, льнет, как уличный кот, скалит зубы. Такого Питера Паркера точно не знает никто. Совершенно никто. Она боится навредить ему. Берет член так аккуратно и нежно, как только может, отводя напряженную, мокрую ладонь Питера тому за спину, для дополнительной опоры. Закрывает глаза. Видеть его — это уже слишком. — Готов? — Пожалуйста… Эмми заплакала бы, если бы позволяла ситуация. Не от ненависти к Питеру или дурости ситуации. От того, как влияют на нее его мольбы. Как хочется сделать все, чтобы ему никогда больше не приходилось никого умолять. Поглаживая большим пальцем у головки, она слышит задушенный стон. Чуть надавливает у основания, проводит вверх. — Боже, на сухую? Вот в таком ты отчаянии? И звуки изо рта Питера это подтверждают. Эмми даже не думает о том, чтобы поискать смазку. Она вообще никогда не допускала мысли, что ее друг может дрочить! Это нормально и все такое, но совсем не то, что входит в представление о другом человеке. Облизывает собственную ладонь, морщась, и включается чуть более раскованно. Рука скользит плавнее. До идеала далеко, но, черт возьми, откуда ей вообще знать про идеал! Живот Питера поджимается на каждом вздохе. Эмми никогда не замечала в какой отличной форме ее друг. Привыкла к тому, что объемное худи или футболка с очередным каламбуром — и есть тело Питера, что там дальше — не важно, кого это вообще должно волновать? Но некоторое эстетическое удовольствие… Кого обманывать? Огромное удовольствие она получает только от того, как выглядит Питер. Наполовину бледный, наполовину красный, со всклокоченными волосами, залитыми слезами щеками, поджимающий яркие губы. Зрелище на оценку «вау». Завораживает настолько, что собственная рука на таком красивом члене не кажется инородной. — Быстрее… Пожалуйста, — скулит Питер, сжимая пальцами простынь. Его плечи трясутся. Голова запрокинута, открывая острый кадык, покрасневший, как и костяшки пальцев. Как будто Питеру было невероятно холодно, но быть этого не может! Наращивая темп, Элли бормочет: «Что же я делаю?» и прихватывает друга за бедро, удерживая от малейших попыток вывернуться не так, как ей надо. А ему это, кажется, нравится, стоны становятся громче. Вот, что значит — нет соседей! В общежитии Эмми за такой концерт сдали бы в полицию, а тут… Питер надрывает глотку, даже не стесняясь. Оставляет попытки толкаться на встречу, только мнется руками на кровати, пытаясь ухватиться сильнее, надёжнее. — Боже, Эмми… Эмми! Она окончательно сбита с толку. Заново облизывает руку, ничуть не брезгуя, удобнее ставит колено между его ног и старается скорее довести дело до конца. Пока они оба не пришли в себя. Пока не поняли что наделали. Питер тянется вверх, опираясь руками позади себя, приоткрывает губы, сверкает слезами на покрасневших глазах. — Нет, поцелуи — нет, — через чур торопливо отвечает Эмми, когда ее спину обливает холодным потом. — я могу понять мастурбацию, как физиологическую необходимость, но поцелуи — это не необходимость, это… Это что-то на психологическом уровне, это… Надоело. Питер, как бы противоестественно и грубо для него это ни было, хватается за ремень на ее джинсах и рывком подтягивает к себе. Теряя координацию, Эмми садится на его бедро, всей рукой соскальзывая с члена. Он шипит сквозь зубы и вздрагивает. — Нет, Питер, нет, — шепчет, когда между их губами и дюйма не остается. Ее очки — еще один барьер, который Питер не рушит. Он не отпускает ремень, кажется, просто для того, чтобы не схватиться за что-то еще. — Ты так молчишь… Страшновато, — посмеивается Эмми. Питер прячет лицо в ее плечо, обнимает под ребра, тихо скулит. Он еще не кончил, но уже все испортил. — Эй, осталось немного, — Эмми заставляет его смотреть в ее глаза. — ты плохо соображаешь. Видимо, ты победил анатомию и вся кровь из мозга прилила к члену. Спорим, как только мы справимся с этим, ты поймешь мою шутку и будешь до слез смеяться? Он со свистом вдыхает запах ее одежды. Торопливо кивает. Эмми помогает Питеру лечь. Поправляет под головой подушку, проводит по плечам вниз, чтобы немного расслабить. — Ты умница, нужно всего немного потерпеть. Одни эти слова нагоняют табун мурашек. Питер шипит и прихватывает зубами губу. Руки хватаются за подушку. Эмми снова берется за член. Пальцы — два кольца, сжимающихся и разжимающихся по мере приближения к основанию. Она шепчет: «Тише-тише» и сама же выдавливает из него стоны. Ощущения, как от прогулки на речном трамвае. Волны бьют в борта, но не накрывают все судно. — Мало, — хрипит Питер. — Вот как? Мало, значит? — Эмми нервно посмеивается. — Прости, дружище, это не джойстик! Он выдирает подушку из-под головы и накрывает ей лицо. Питер действительно не может требовать. Но Эмми, кажется, для друга не жалко. Она убирает одну руку, поглаживая ей внутреннюю часть бедра, проходясь костяшками по нежной коже. Питер дергается всем телом, отзываясь на прикосновения с двойной отдачей. — Прости, я себя не контролирую, — бурчит из-под подушки. — прости-прости-прости, умоляю, еще! Извини меня, Эм… Эмми, боже! Она гладит бедро всей ладонью, описывая круги вокруг выступающей бедренной кости, чуть ведет ногтями по местам, которые кажутся чувствительнее, хотя этот парень — сплошной нерв. Питер скулит. Одна нога подгибается. Движения на члене не прекращаются ни на секунду. — Эмми… Эмми, я сейчас умру! — Определись уже! Подходя к основанию, Эмми прихватывает большим пальцем яйца. Не нарочно! Сама испугалась, что сделала что-то совсем уж за гранью, в конце концов, так далеко в отношениях с парнями она еще не заходила. Но Питер завыл громче, выгибаясь в пояснице. «Изгоняющий дьявола», не иначе. Хватает всего двух движений и одной ладони внизу живота, чтобы Питер вскрикнул и кончил так, как ни кончал ни разу в жизни, слабея на глазах. Рельеф вен на бледных руках застывает голубой паутиной. Эмми падает спиной на кровать, свесив на пол ноги в кедах с Дартом Вейдером. Она даже думать не хочет в чем ее рука. В ушах шумит от стонов. Питер дышит тяжело. Еле находит силы убрать с лица подушку, но тут же закрывается руками. Стыдно еще не стало, но чувство, что что-то не так уже подбирается. Он чувствует себя выжатым до капли и очень хочет спать. Воздух сипит в легких. Надо как-то прикрыться что-ли…