Подсолнух

Сонхва был целой вселенной для Ëсана. Он был ярче солнца, ярче луны и всех звезд в галактике. Ëсан вращался вокруг старшего, он цеплялся за него, как за якорь. Младший думал, что это правда: без своего хёна он был никем. Трудно было не влюбиться в Пак Сонхва. Он был прекрасен как внутри, так и снаружи. Любящий, весёлый, самоотверженный, воплощение всего хорошего, и Ëсан был убит. Однако в чём проблема? Сонхва не отвечал Ëсану взаимностью, по крайней мере, не таким образом. Эти двое подружились, когда были ещë младше, и с тех пор были неразлучны. В то время как привязанность Кана росла и переросла в желание держать Сонхва за руку и целовать его в губы, любовь старшего оставалась постоянной, строго платонической. Признание в том, что он "влюблён" в своего хёна, далось Ëсану легко. Он знал, что трепет в его груди всякий раз, когда другой улыбался ему, был неоспоримой притягательностью. Проблема, однако, возникла в двух направлениях. Первой проблемой был Ким Хонджун. Хонджун был парнем Сонхва. Младший из дуэта перевелся в класс химии Пака — о, ирония судьбы — в середине семестра, примерно за два месяца до этого. Сонхва сразу же влюбился в другого, и в тот день, когда они встретились, Ëсан пришел домой к своему хëну, растянувшемуся на диване, с легкой улыбкой на лице и рассеянным взглядом. Увидев это, Ëсан почувствовал, как к его животу подкатила тошнота, точно зная, что это значит. Он подошёл к другу, который сразу же сосредоточился на нём, и провел примерно час, расхваливая симпатичного невысокого рыжеволосого парня, которого только что перевели в его класс. Ëсан был вынужден сидеть рядом с ним и улыбаться, пока Сонхва говорил и тискал его любимую игрушку Беззубика — подарок, который Кан подарил ему на день рождения. К тому времени, как Ëсан лег спать той ночью, он почувствовал, как непролитые слёзы защипали уголки его глаз, и он с трудом сглотнул, так как его горло горело, а грудь сдавило. Тогда он понял, что для него нет никакой надежды. И вскоре его щеки стали мокрыми и солеными, нижняя губа болела от того, что он прикусил ее, чтобы сдержать рыдания. Когда он плакал в ту ночь, возникла его вторая проблема. Слабое щекотание началось в его груди, а затем переместилось к горлу, отчего у него перехватило дыхание, он поперхнулся и начал кашлять. Когда он поднес руку ко рту и особенно сильный кашель сотряс его тело, щекотка прекратилась, и он посмотрел на свою ладонь, чтобы увидеть одинокий желтый лепесток подсолнуха. Земля перестала вращаться. В тот момент Ëсан понял две вещи. Во-первых, подсолнухи были любимым цветком Сонхва. Во-вторых, он был полностью и беспомощно влюблён в своего лучшего друга. Примирение с мыслью о своем состоянии было для Ëсана мирным процессом. Вместо того чтобы продолжать плакать над липким, сморщенным лепестком, который лежал у него на ладони, его окутало одеяло спокойствия. Он сделал последний судорожный вдох, прежде чем вытереть глаза, встать с кровати и направиться в ванную. Там он встал перед унитазом и позволил желтому пятну упасть в унитаз, быстро смыв его и наблюдая, как оно вращается все больше и больше, пока не скрылось из виду. Кан почувствовал небольшую заминку в своем сердце, когда мир снова пришел в движение. Ханахаки было общеизвестено в его обществе, но это было редкостью. Примерно 2% населения были носителями этого гена и проявляли признаки заболевания. Те, кто был с ханахаки, знали, что есть только два исхода. Первый — признаëтесь и надеетесь, что ваша любовь в конце концов станет взаимной. Или второй — умирайте медленно, мучительно, по мере распространения болезни. Ëсан не собирался прибегать к первому варианту, потому что знал, что Сонхва никогда не увидит его таким. Если по прошествии 12 лет старший всё ещё не полюбил его, но уже был в восторге от маленького рыжеволосого парня из его класса химии, не было смысла даже пытаться. Таким образом, он выбрал единственный оставшийся вариант. Каштанововолосый вернулся в свою комнату и начал собирать сумку с одеждой и другими предметами первой необходимости. Он схватил свой телефон и набрал номер единственного человека, которому, как он знал, он мог доверять. Телефон зазвонил только один раз, прежде чем Уëн снял трубку. Хриплое: — Привет? — доносящееся из динамика, слабое и тихое. Другой, должно быть, просто засыпал. — Уëн-и? Можно мне побыть с тобой немного? — голос Ëсана звучал трогательно надломленно, и на другом конце провода послышалось шарканье, как будто Чон уже знал, что произошло, и вставал. — Сан-и, малыш, что случилось? Приезжай прямо сейчас. Вообще-то нет, ты оставайся там, я сейчас за тобой приеду, дай мне только обуться. Не волнуйся, малыш, я сейчас буду. Оставайся на связи со мной, хорошо? Кан не был уверен, было ли это ласкательное прозвище, которое Уен использовал только тогда, когда старший нуждался в утешении, или его предложение приехать и забрать его, но он снова заплакал. Просто лёгкая икота и шмыганье носом в микрофон, что заставило Уëна тихо прошептать: — Правильно, выпусти все это, малыш. Это займет не больше пяти минут. Старший просто кивнул, хотя и знал, что Чон его не видит. Он услышал, как собеседник тихо разговаривает, скорее всего, с Саном, который, без сомнения, был в постели Уëна, прежде чем звук закрывающейся двери эхом разнесся по линии. ~ Уëн приехал ровно через пять минут, как и обещал, и Ëсан, спотыкаясь, вышел из жилого комплекса с шапкой на голове, сумкой в руках и дрожащей нижней губой. Он не был уверен, что Сонхва не проснулся, когда он уходил, но он был благодарен. Как только он сел и закрыл дверь, Уëн протянул руку и притянул его к себе через центральную консоль в объятия. Покой снова нахлынул на Кана, и он прерывисто вздохнул, когда Чон поцеловал его в макушку. — Я не знаю, что случилось, но всё образуется, хорошо? Мы пройдëм через это вместе. Обратная дорога до квартиры Уëна была тихой, темнота снаружи заставила Ëсана посмотреть на часы и широко раскрыть глаза, когда он увидел 2:40 ночи, не понимая, насколько уже поздно. Рука Уена была переплетена с его рукой, и он просто время от времени сжимал ее, пока они оба не дошли. Уëн схватил его сумку и держал его за руку всю дорогу до квартиры, не отпуская, даже, когда он открыл дверь. Ëсан никогда еще не был так благодарен Чону, как в этот момент. Они подружились ещё в старших классах, а теперь, будучи второкурсниками колледжа, были лучшими друзьями в течение пяти лет. Уëну нравилось называть себя платонической второй половинкой Ëсана. Оказавшись внутри, они были встречены Саном, который тепло обнял Ëсана, прежде чем исчезнуть на кухне. Уëн подвел Кана к дивану, сел рядом с ним, притянул старшего к себе на грудь, обнял его и ещё раз поцеловал в макушку. Ëсан растаял в объятиях и отстранился только тогда, когда Сан снова появился с кружкой в руках. Он протянул руку, чтобы принять его, вдыхая аромат ромашки с небольшой благодарностью. Ничего не было сказано, когда Чхве устроился по другую сторону Ëсана, достаточно близко, чтобы согреть его, но не прикасаясь. Сан был парнем Уëна два года. Эти двое подходили друг другу, как кусочки головоломки, и были по уши влюблены друг в друга. В конце концов, Ëсан достаточно расслабился, чтобы заговорить. Он решил быть откровенным и ничего не скрывать от этих двоих. — У меня есть ханахаки, — тихо проговорил он, его голос слегка дрогнул. Голова Сана немедленно вскинулась, а глаза Уëна расширились, когда он напрягся. — Что? — голос Чона был таким тихим и обиженным, что Ëсан почти поверил, что предыдущую фразу произнес он, а не он сам. Руки младшего крепко обхватили Ëсана, словно боясь отпустить. — Ты слышал меня, Уëн-и. Я влюблëн в Сонхва-хëна, а он интересуется кем-то другим. Рано или поздно это должно было случиться, ты же знаешь. Это было так, словно имя Сонхва послужило спусковым крючком, поскольку Кан почувствовал, как давление в его груди поднялось и подступило к горлу. Его тело начало сотрясаться от кашля, и оба, Уëн и Сан, ахнули от шока, когда Ëсан в последний раз тяжело вздохнул, прижав руки ко рту. Ещё один желтый лепесток лежал в чашечке его ладоней, и Уëн почувствовал, как из уголка его глаза скатилась слеза. Ханахаки была смертельно опасна, и то, что начиналось как один лепесток, липкий и мокрый, вскоре превратилось в два, затем в три, и в конце концов желтый цвет приобрел кроваво-красный оттенок по мере обострения болезни. В конце концов Ëсану становилось слишком плохо, чтобы даже стоять, и тогда… Тогда было бы слишком поздно. От этого не существовало медицинского лечения. Его лучший друг умирал. ~ На следующее утро, сразу после своего отъезда, он проснулся от тридцати пропущенных звонков от Сонхва и примерно двухсот сообщений. Он не прослушивал ни одно из голосовых сообщений и не читал сообщения. Вместо этого он отправил простое сообщение: "Мне нужно немного отдохнуть. Пожалуйста, не беспокойся обо мне." Сонхва немедленно ответил: "Окей... Будь в безопасности, мой лепесток. Я люблю тебя и не могу дождаться, когда ты вернешься :(". Он не давил, потому что никогда этого не делал. Ëсан почувствовал укол в груди, который, на его вкус, слишком быстро стал привычным, и криво улыбнулся, глядя на блестящее жёлтое пятно. Лепесток внутри него. Но не лепесток Сонхва, нет, он никогда не был бы таким. Прозвище, данное ему старшим, никогда не было таким горьким, а "Я люблю тебя" — таким болезненным. Прикрыв цветок ладонью, он побрел на кухню. Уëн стоял там, у плиты, и старший подошел и уткнулся головой в шею Чона. — Можно мне стеклянную банку, пожалуйста? Или, если у вас еë нет, не могли бы вы отвезти меня купить еë? Просьба озадачила Уëна, но он просто отстранился и, напевая, потянулся к одному из шкафчиков и вытащил пустую банку. Ни один из них не произнес ни слова, когда Есан направился обратно в спальню для гостей, которая станет его домом на ближайшие месяцы. Он подошел к кровати и, сунув руку под подушку, вытащил цветок, который он выкашлял прошлой ночью. Затем он отнёс это в ванную. Оказавшись там, он поставил банку на подоконник и осторожно начал отмывать желтые кусочки цветка. Он осторожно обращался с ними, а затем вытер салфеткой, чтобы они были чистыми. Наконец Ëсан открыл банку и бросил в неё два лепестка, прежде чем закрыть крышку. Затем он вернулся на кухню, и теперь Уëн и Сан стояли у стойки, тихо разговаривая. — Извините, можно мне ещë взять маркер или что-нибудь в этом роде? — этот вопрос встряхнул двоих, которые были погружены в дискуссию, и Чхве кивнул, прежде чем пойти за одним из них. Уëн оглянулся, и его глаза слегка расширились при виде банки, которую его хён крепко сжимал в руках, как будто это была плюшевая игрушка. — Ëсан-и, а это еще зачем? — он почувствовал, как страх закрадывается в его грудь, уже имея представление о том, что собирался сказать Кан. Сан вернулась прежде, чем он успел ответить, и, не говоря ни слова, протянула ему перманентный маркер, возвращаясь к стойке. Ëсан на секунду замолчал, нацарапывая что-то на металлической крышке, прежде чем поднять глаза и встретиться с настороженным взглядом Уена. — Я собираюсь умереть, Уëн. Когда это произойдет, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не скажешь ему ни слова, пока я не уйду. Пообещай мне, что ты не скажешь ему, что у меня эта болезнь, я не хочу, чтобы он знал, пока я не умру. Затем, когда всё закончится, попроси его забрать мои вещи из комнаты для гостей. Пусть он делает всё, что хочет, с чем угодно в той комнате. Сан, который был бледен и молчалив, увидел, как Ëсан чуть сильнее сжал банку. — Ëсан, ты не можешь быть настолько серьёзным, — отчаяние в голосе Чона было подобно удару ножа по сравнению с мягким дуновением мольбы Кана. — Уëн, пообещай мне. Младший почувствовал, как на глаза навернулись слезы, но не позволил им пролиться. Он просто прерывисто вздохнул и отвел взгляд от пронзительных глаз своего друга. — Хорошо, малыш, я обещаю. ~ В течение следующих двух месяцев Ëсан превратился в оболочку самого себя. Он едва мог заставить себя посещать занятия, и с каждым днем задавался вопросом, есть ли вообще смысл в этом. Уëн умолял его по меньшей мере пять раз в день позволить ему рассказать Сонхва о том, что происходит, но Ëсан каждый раз отказывался. Сан никогда не говорил об этом ни слова, за что Кан был благодарен. Пребывание вдали от своего хёна помогло замедлить распространение болезни, и к тому времени, когда прошел месяц, он кашлял всего по два раза в день, без крови. Да, он слабел, но это было не так плохо, как было бы, если бы он продолжал жить с Сонхва. Ëсан никогда не позволял мыслям о своей неминуемой судьбе завладеть собой. Через два дня второго месяца Сан пришел домой с занятий с перекошенным хмурым выражением на лице. Когда он увидел Ëсана на диване, завернутого в одеяло и дрожащего, он чуть было не вышел обратно из квартиры. — Сан-ни? Что это? Я знаю, что что-то не так, пожалуйста, скажи мне. — голос Ëсана дрожал, и Сан почувствовал, как его сердце медленно рассыпается по кусочкам. Младший подошёл и сел рядом с ним, заставив Ëсана немедленно прижаться к нему в поисках тепла. Ханахаки вызвала лихорадку днём ранее, причина была в том, что он собирался выяснить, и она всё ещё не прошла. Сан резко выдохнул, жалобно глядя на своего хёна. Старший похудел, глаза ввалились, их обычно светлый цвет поблек. Он знал, что то, что он собирался ему сказать, сломает его еще больше, но он заслуживал знать. — Я видел Сонхва сегодня, он шел с кем-то, и они держались за руки. Он подошел ко мне, и мне пришлось сдержаться, чтобы не ударить его. Они вместе, Сан-и. Были со вчерашнего дня... — голос Чхве ослаб, когда он закончил, и он почувствовал, как мелкая дрожь его хёна усилилась, заставив его посмотреть вниз. Ëсана трясло, глаза до краев наполнились слезами, несколько из которых уже скатились по его некогда пухлым щекам. Младший посадил Ëсана к себе на колени, крепко обняв его за талию, в то время как из его собственных глаз потекло несколько слезинок. Кан уткнулся лицом в шею Сана, и тот, наконец, заплакал, громко и без фильтра. Громкие рыдания начали сотрясать его тело, глаза зажмурились, из носа потекло, из уголка рта потекла слюна. Он оставался там, казалось, целую вечность, пока Сан растирал ему спину, никак не ослабляя хватки и время от времени нежно целуя его в голову. Давление в его груди стало сильнее, чем когда-либо прежде, и ему стало казаться, что он тонет. Он начал задыхаться, задыхаться, как будто задыхался. Сан напрягся, когда понял, что происходит, и поднял старшего, прежде чем потащить его в ванную, опустившись на колени перед унитазом. Он начал мягко уговаривать Ëсана дышать и похлопывал его по спине, пока удушье не перешло в кашель, сильные спазмы, от которых все его тело сотрясалось. Наконец, наконец, Ëсан испустил последний вздох, и ярко-желтые лепестки посыпались у него изо рта. Он откинулся на спинку стула, опустошенный и слабый, и уставился на девять лепестков подсолнуха в унитазе. Каждый был испачкан ярко-красными пятнами крови. Он ещё раз кашлянул и поймал десятый липкий цветок в руку, глядя на него пустыми глазами. Он умирал, умирал по-настоящему и необратимо. ~ Когда Сан начала наливать ему ванну, Ëсан взял окровавленный лепесток и вымыл его в раковине, нахмурив брови, когда красный цвет остался на шелковистой поверхности, отказываясь исчезать. Наконец он сдался и вернулся в спальню, чтобы добавить его в банку, которая была уже наполовину заполнена. Он знал, что было немного грубо добавлять это, но он устал, и ему было всё равно. Его коллекция стала единственным способом, с помощью которого он мог заземлиться, она была болезненной и извращëнной, но он чувствовал, что развалится на части, если не будет добавлять по одной штуке каждый день. ~ С тех пор ему становилось только хуже. Он перестал ходить на занятия, он перестал есть, он перестал заботиться о себе. Две недели спустя он едва мог ходить, и Уëну пришлось как помогать ему дойти до туалета, так и насильно кормить его тем, что не мог вместить его желудок. Банка с подсолнухами теперь стояла на письменном столе рядом с его кроватью, скорее красно-оранжевая, чем хрустяще-желтая. Есан также отказался смотреть на свой телефон, который был заполнен текстовыми сообщениями и звонками с вопросом, когда он вернется домой. У Ëсана не хватило духу сказать ему, что этого никогда не случится. Он часто просыпался посреди ночи в поту, с глазами, запачканными изображением улыбки Сонхва, или глаз Сонхва, или вообще чего-либо с Сонхва. Иногда он клялся, что слышал этот прекрасный смех, этот успокаивающий голос или чувствовал, как Сонхва обнимал Ëсана по ночам, когда ему снились кошмары. Он скучал по сладкому аромату старшего, мëду и розе. Всё всегда было Сонхва, Сонхва, Сонхва. Ëсан не был слепым, он не был глухим. Он знал, что причиняет боль Уëну и Сану. Он слышал, как его лучший друг плакал ночь за ночью после того, как он уложил Кана спать, когда думал, что старший спит. Он слышал, как Уëн просто хотел сказать Сонхва, как он просто хотел спасти его. Ëсан также знал, что независимо от того, сколько Уëн угрожал рассказать Паку, он этого не сделает. Он бы не предал своего лучшего друга подобным образом. Это сломило бы его, зная, что у Ëсана осталось не так много времени, что у него был шанс выжить, но он также знал, что Ëсан никогда его не простит. Он принял свое решение. ~ Это случилось четыре дня спустя. Кан, вздрогнув, проснулся, чувствуя, что ему нечем дышать. Он изо всех сил пытался вдохнуть, не в силах отдышаться. Его легкие горели, и он кое-как дотащился до ванной дальше по коридору, хватая ртом воздух. Сан и Уëн пошли покупать Ëсану торт, потому что это был его 19-й день рождения, и они хотели подарить ему хотя бы малейшее счастье. Он добрался до входа в ванную и закашлялся. Кровь брызнула на кремовый кафель, а Ëсан продолжал тянуться к унитазу, опускаясь перед ним и засовывая палец себе в горло, надеясь убрать лепестки, из-за которых у него помутилось зрение. Он почувствовал облегчение, когда они ослабли, и подавился, испустив еще один рывок. Его глаза зажмурились от боли, и он почувствовал, как с его потрескавшихся, бледных губ посыпались лепестки. Наконец-то, наконец-то он смог вздохнуть. Желтое и красное смешались в чаше и растеклись по полу, и Есан уперся руками в плитки, все еще кашляя и содрогаясь. Его зрение продолжало то фокусироваться, то расплываться, и он видел, как в темноте перед его глазами проплывали звёзды. После того, как он все это выкашлял, он почувствовал, что его тело стало легким самым худшим из возможных способов. Комната поплыла, и в ушах у него зазвенело. Он начал слышать собственное сердцебиение, и ему показалось, что оно стало медленным и вялым. Он схватил лепесток рукой, ощутив пальцами его липкость. Он сосредоточился на том, как желтый цвет едва пробивался сквозь сгустки темно-красного. Медленно, очень медленно он почувствовал, как в замедленной съемке опускается на землю. Его голова с треском ударилась о плитку, и все же он сжал лепесток в ладони. — Должен... Положить это... В банку... — голос Ëсана был едва громче шепота, и каждое слово с трудом срывалось с его губ. У него начала болеть голова в том месте, куда он ударился, но он почти не почувствовал этого. Медленно его глаза закрылись, и медленно его дыхание начало соответствовать медленному, неустойчивому ритму его сердца. Ëсан медленно почувствовал, как на его тело опускается одеяло тьмы, холод начал просачиваться в грудь, и, постепенно, боль последних двух месяцев превратилась в ничто. Ещë медленнее его хватка на окровавленном лепестке ослабла. А потом он увидел кого-то знакомого за своими веками, навсегда запечатлевшегося там. Его глаза, его улыбка. Он услышал, как в ушах эхом отдается его смех, прекрасная мелодия, он почувствовал, что его обнимают, и улыбнулся. Едва слышным голосом Кан Ëсан, которому в тот день только что исполнилось девятнадцать, некогда энергичный и полный жизни, который теперь лежал в луже собственной крови и лепестков подсолнуха, произнес свое последнее слово: — Сонхва. А затем его рука медленно оторвалась от трепещущего цветка в его ладони и молча легла на холодный кафель. ~ Уëн и Сан вошли в квартиру с шоколадным тортом в руках. — Ëсан! Малыш! Хëн-и! С днем рождения, у нас есть сюрприз! — позвал Чон, на его губах появилась легкая улыбка. Не получив ответа, он направился в спальню, чтобы разбудить Ëсана. Уголки его губ опустились, когда он увидел пятно крови в дверном проеме ванной. Кровь застучала у него в ушах, и он, сжимая коробку с тортом, шагнул в прихожую. Тишина, все, что слышал Уëн, была тишина. Земля во второй раз перестала вращаться. Торт бесшумно упал на пол и испачкал ковер и плитку. Уëн открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука. Он почувствовал, как земля устремилась к нему, когда он упал на колени, и по-прежнему все, что он слышал, была тишина. Сан, достававший молоко из холодильника, уронил его, когда до его ушей донесся крик боли. Он бросился к источнику и чуть не споткнулся о торт, когда увидел своего парня, свернувшегося калачиком на полу среди моря красного и желтого. Уëн сильно дрожал, вцепившись в безжизненное тело Есана, прижимая его к своей груди и раскачиваясь взад-вперëд, слёзы текли по его щекам. — Сан-и, Сан-и, Сан-и. Пожалуйста, о боже, нет. Нет, нет, нет! Не сейчас, не так, нет, пожалуйста. Сан-и, малыш, пожалуйста, проснись, нет, нет, нет. Не оставляй меня, ты не можешь уйти, — голос Уëна был отчаянным и хриплым. Сан почувствовал, как из него вышел воздух, когда он шагнул вперед, опустился на колени рядом с Уеном и убрал волосы с закрытых глаз Ëсана. С этих прекрасных глаз, которые никогда больше не откроются. ~ Сонхва звонил Ëсану все утро, Хонджун свернулся калачиком у него под боком, выглядя абсолютно крошечным в своей толстовке. Это был день рождения его лепестка, и он не видел его последние два месяца. Он скучал по нему, хотел обнять его и спросить, почему он ушел, спросить, что его так беспокоило, почему ему пришлось уйти. Он хотел познакомить своего лучшего друга со своим парнем. Вздох сорвался с его губ, когда он сдался, услышав, как телефон в тридцатый раз переключился на голосовую почту. Ëсан не ответил ни на одно из его ежедневных сообщений, и каждый раз, когда он видел Сана и Уëна, они отказывались ему что-либо говорить. Он даже несколько раз порывался зайти в квартиру Чона, чтобы повидаться с Ëсаном, но Сан всегда открывал дверь и говорил, что Ëсан занят. Что беспокоило Пака, так это то, что Уен всегда маячил у него за спиной, выглядя противоречивым, как будто хотел ему что-то сказать. Позже в тот же день, когда Сонхва и Хонджун ужинали, старшему позвонили. Он поднял трубку, увидев всплывающее имя Уëна, улыбнулся и был готов спросить, может ли он поговорить с Ëсаном, но прежде чем он смог произнести "Привет", послышался голос младшего, дрожащий и слабый, как будто он плакал. Улыбка Сонхва мгновенно погасла, он почувствовал, как в животе у него зародился ужас. — Сонхва-хëн…Мне так жаль, так, так жаль. Он заставил меня пообещать не говорить тебе, пока он не уйдет, мне так жаль, — Сонхва услышал, как Уëн снова заплакал, и побледнел, не совсем понимая. — Малыш, в чём дело? Что случилось, я не понимаю? — Хëн, Есан мертв. Мир покачнулся, и телефон с глухим стуком упал на ковер. ~ На следующий день Сонхва стоял за дверью Уена. Прошлая ночь прошла как в тумане, и он чувствовал оцепенение, всё, что он помнит после того, как ему сказали, что Ëсан ушел, — это одно — единственное слово. Слово, которое обожгло ему язык: ханахаки. Кан умер от болезни ханахаки, и Уëн не сказал ему, из-за кого так оборвалась жизнь его лепестка. Ëсан был его луной, его галактикой, его вселенной. Он любил младшего больше, чем кого-либо в своей жизни, и жалел, что не смог спасти его. Любому бы посчастливилось быть любимым им, а Сонхва хочет причинить боль тому, кто ему отказал. Сан открыл дверь, глаза у него были опухшие и красные, очень похожие на его собственные. Он впустил его, не сказав ни слова, и Сонхва сразу же заметил Чона, который плакал на диване, вцепившись руками в любимый свитер Ëсана. — Он сказал, что ты была единственной, кому разрешалось прикасаться к его вещам после того, как он уйдëт. Ты можешь сразу войти. Сонхва повернулся, чтобы поблагодарить друга, но Сан смотрел на него с неприкрытой злобой в глазах, и внезапно Паку никогда не было так холодно. Войдя в комнату, он почувствовал непреодолимое желание сразу же выйти. Это была комната, в которой Ëсан провел свои последние два месяца, становясь все больнее и больнее, пока, в конце концов, не стало слишком поздно. Сонхва сел на кровать, натянув простыни до самого носа, вдыхая знакомый запах Есана. Он почувствовал, как у него перехватило дыхание, а горло сжалось. Он хотел встать, когда в глаза ему бросилась желтая вспышка. Он повернулся и увидел банку, стоявшую на маленьком прикроватном столике. Он был наполнен лепестками подсолнуха, те, что были внизу, хрустящие и желтые, в то время как те, что были сверху, были испачканы кровью. Сонхва почувствовал, что его сейчас стошнит, и одинокая слеза скатилась по его щеке, солёная и влажная. Он неуверенно протянул руку и поднял стеклянную банку, боясь прочитать маленькую записку на крышке, хотя в глубине души знал, что там будет написано. В третий раз земля перестала вращаться. "Для мого драгоценного Пак Сонхва, которому моё сердце будет принадлежать навсегда."