На четыре времени года

Октябрь выдался довольно холодным. Осень в этом году поскупилась на солнечные деньки и с немым равнодушием хлестала людей по щекам обжигающе холодным ветром, мелкими и колючими каплями дождя. Осени было всё равно на желания людей, она не давала согласие выполнять их прихоти, идти на поводу их желаний. Она была свободна и, немало наслаждаясь этим, имела полное право жить по ничьей указке. Октябрь подходил к концу. Эта дата была для неё важна… Минако привыкла резко вставать с постели под трель будильника — знала, если помедлит, то вряд ли поднимется раньше полудня. А ещё её раздражала поставленная мелодия. Цикличная, равнодушная. Такую в самом деле хочется побыстрее отключить, чтобы не разъедать свой слух подобной статикой. В этот день она проснулась так же механически, как и в любой другой. Провела пальцем по дисплею и по привычке открыла уведомления. Улыбнулась. Конечно же Усаги, конечно же ровно в двенадцать ночи. Минако открыла сообщение полностью. Подруга желала всего самого доброго и светлого, успехов на работе и в личной жизни. Конец сообщения был усыпан разноцветными сердечками и смайликами. В её духе. Усаги по-другому не может. Её поздравления всегда такие: искренние, добрые, с длинным шлейфом эмодзи, всегда желанные. Да, вот он и настал, её двадцать шестой день рождения. Как обычно год пролетел незаметно и слегка суетно. Она ещё отчётливо помнит прошлый день рождения, а уже подкрался следующий. Протерев глаза, Минако прочитала поздравление ещё раз более внимательно и отправила ответ. Больше сообщений ни от кого не было. Минако теперь двадцать шесть. Так странно, она совсем не чувствует себя на этот возраст. Ей иногда так хочется вернуться в беззаботное детство, смотреть мультики, раскрашивать улыбающихся принцесс и верить в счастливый конец для каждой из них. Наивность, святая простота. Айно хочется вернуть хотя бы толику своей детской наивности. Надоело быть расчётливой, готовой к удару. Она так привыкла. Мать приучила её к этой мысли с детства. С тех самых пор, как отец ушёл от них к другой женщине. Минако всё ещё помнит, как она плакала по ночам, тоскуя по отцу, как ей было жаль маму, которая будто сразу постарела на несколько лет. Маленькая Мина часто слышала тихие всхлипывания из маминой комнаты. Только ночью госпожа Айно позволяла себе быть слабой, а днём — будто обрастала стальной бронёй. Была готовой ко всему. Готовой к очередному предательству, к любому обману. — Не верь никому, Минако, — часто повторяла она ей, поджимая губы. — Весь мир — одна сплошная ложь. Сначала Мина ничего не понимала. Ей было всего шесть, она ещё не знала что такое ложь и почему нельзя всем верить. Активная с рождения, она очень любила общение, тянулась к обществу, была готова рассказать всему свету, что сегодня ей, к примеру, приснился замок из ярко-оранжевых камушков. Но всё изменилось, когда в садике её лучшая подруга Нао-чан выдала её рисунок за свой. Красивая принцесса с длинными волосами рядом со статным принцем в серебряном облачении. Минако очень долго рисовала эту работу, даже выпросила у мамы тени для век, чтобы лучше показать блеск волос принцессы. Она так мечтала, чтобы день сдачи работ поскорее наступил, и её картинку, её первую серьёзную работу, оценили по достоинству. Даже мама, скупая на лишнее доброе слово, отметила, что вышло очень даже красиво. — Вы только взгляните на эту красоту, — воспитательница показывала всем детям самый красивый рисунок в группе. — Наоми здорово постаралась! Теперь её работа будет украшать наш стенд в холле, — Ичиго-сан посмотрела на сияющую гордостью девочку. — Умница, Нао-чан! В тот день мир доброй и открытой к миру Минако Айно дал первую трещину, сквозь которую начинал сочиться цинизм. Все хвалили рисунок Наоми, и пусть они делали это больше по привычке поощрять самый малый пробивающийся талант, Минако всё равно чувствовала несправедливость, обиду и какое-то поражение. Мама права. Вот, что значит ложь. Это был хороший урок. Когда Мина пошла в школу, она уже серьёзнее относилась к выбору подруг. Почти сразу стала вычислять, кто с ней дружит, чтобы скоротать время, кто для списывания, кто для иных выгод. Ей хотелось найти друга, для которого была бы интересна она сама — Минако Айно. Но почти все её знакомые и товарищи были поверхностными. Никто не хотел углублять дружеские отношения, всех устраивала лёгкость и отточенная менталитетом показная вежливость. И Минако со временем смирилась. Уже в средней школе она весело щебетала на переменах с одноклассницами, обсуждала новинки в мире моды, макияжи известных айдолов, подпевала известным песням и, естественно, обсуждала мальчиков. Обычные девчачьи разговоры, перешёптывания. В четырнадцать Минако влюбилась. Это был парень из старшего класса. Ятен Коу. Её первая серьёзная любовь. Он поразил её своей пышущей харизмой. Эдакий плохой мальчик, противник общественных установок, бунтарь и сердцеед. Один вид его платиновых волос приковывал внимание, а когда он их отрастил и стал собирать в низкий хвост, то его образ будто сложился полностью. Ярко зелёные глаза с флёром безразличия к мирской суете, губы, поджатые в недовольную линию, идеально выглаженная одежда, вычищенные ботинки и длинные волосы, собранные на затылке в хвост. Он был кричаще красив и до скрежета в зубах дерзок. Девчонки бегали за ним толпой, а он с раздражением отвергал каждую, кто осмеливался ему признаться. Минако таяла от любви. Каждый день представляла их вместе: объятия, робкие поцелуи, свидания в кафе, любовные СМС перед сном и утром… Она спешила в школу ради встреч с ним, потихоньку стала краситься, распускать волосы из привычного высокого хвоста. Мать отметила состояние дочери, её блуждающую улыбку, сверкающие глаза, появившуюся манеру прихорашиваться. Два и два сложить было слишком просто. — Влюбилась? — вопрос в лоб. Без преамбул. Минако растерянно посмотрела на маму, подводя губы прозрачным блеском. Врать было бесполезно: — Да… — она потупила взгляд, но не могла сдержать улыбки. — Он очень хороший и красивый. Тебе понравится! Он так же как я любит кошек, а ещё… — Достаточно, — осадила ее мать. — А теперь забудь его. И как можно скорее, — её губы сошлись в тонкую линию, а глаза сузились — верная примета её раздражения. — Я же тебе много раз говорила. Пришло время Минако раздражиться: — Я знаю, но не все же такие как отец? Я верю в любовь! Я никогда не смогу разлюбить Ятена Коу! — она парировала отчаянно, говорила слова быстро, чтобы матери не хватило времени её перебить. — Ты не можешь простить отца, но это не значит, что я из-за этого навсегда останусь одинокой! Любовь спасёт мир! Мать хмыкнула в ответ и устало окончила разговор: — Посмотришь ещё. Ещё наплачешься. Минако заплакала через несколько минут, но потом яростно вытерла слёзы и закончила макияж. Она докажет ей!.. Мина всерьёз решилась добиться расположения любимого человека. Упорства ей было не занимать: она записалась на волейбол, чтобы иметь более подтянутую фигуру, следила за моделями, стараясь перенять их манеру двигаться, подписалась на каналы лучших визажистов и модных экспертов, словом, готовилась сразить Ятена наповал. Она поняла, что ему скучно от банальных признаний, неинтересно с простушками, поэтому она выяснила круг его интересов, чтобы у них были общие темы. Музыка — вот его страсть. Минако прилежно изучала становление поп и рок-групп в Японии, выучила все имена знаковых певцов. Многие парни стали замечать, как Айно из скромной девочки начала превращаться в настоящую красавицу. Постепенно она становилась первой леди школы. Одно за другим полетели признания, но каждое из них ждал отказ. Она любила только его. Минако поставила себе цель — последний учебный день перед Рождеством. Собрала всё своё мужество и уверенность, даже с гороскопом сверилась — всё должно быть хорошо. — Привет, — она радовалась, что её голос почти не дрожал. Ятен не будет тратить время на очередную размазню. Глубокий вдох, выдох. Вперёд, девочка-любовь! — Я Минако Айно, класс В4, — она улыбнулась, не слишком широко и не очень скупо, а так, как сотни раз отрабатывала перед зеркалом. У Ятена оценивающий взгляд и слегка высокомерный вид. Ну что уж, так полагается выглядеть первому красавцу школы. Держит марку. — В курсе, — он оглядывает её с головы до ног и обратно, а у Минако внутри всё горит от его прожигающего взгляда. Секунда, две. — Может сходим в новую кофейню? Там есть отличный матча, — она выучила все его вкусы и конечно же подготовилась подобрать заведение. — В шесть, после занятий, — не предложение, а утверждение. Не в его духе узнавать, во сколько удобно ей. Это так на него похоже. Ятен ещё раз оглядел её и пошел в обратную сторону к своему кабинету. А Минако, еле сдерживая восторженный визг, чуть ли не помчалась к своему классу дожидаться окончания учебного дня. Английский, японский и математика. Время тянулось бесконечно долго — Минако то и дело поглядывала на часы. Учителя рассказывали новый материал, подружки пытались вовлечь её в разговор о популярных мальчиках, но в её голове была только одна мысль — поскорее пойти на свидание с Ятеном. О чём они будут говорить? Как вести себя друг с другом? Не будет ли неловких ситуаций? Нет. Не должно быть. Она очень много трудилась и угробить всё на первом же свидании себе не позволит. Только вперёд! Мина улыбалась своим мыслям, предвкушая сладостные моменты их совместного времяпрепровождения. Какой там английский с математикой! Пусть весь мир подождёт, ведь она, Минако Айно, смогла расположить к себе самого Ятена Коу! Когда прозвенел последний звонок, она вздрогнула. Внезапно похолодели пальцы, а ноги будто стали ватными. Ятен ждал её у кабинета. В его зелёных глазах плескался интерес. Как же это льстило Мине! Даже в простой школьной форме она привлекает его, а если наденет те вещи, недавно купленные в бутике в торговом центре? — Прости, немного задержал педагог, — улыбнулась Мина. — Пойдём? Он не ответил. Лишь повернулся в сторону и зашагал к лестнице. Мина опешила от такого равнодушия, но всё же поспешила за ним. Когда они вышли из школы и завернули на тихую улицу, Ятен вдруг сказал: — К чему нам кофейня? Ненавижу эти дешёвые забегаловки. Может, лучше ко мне? — тут он коротко улыбнулся и притянул к себе ошарашенную Мину. Его властный тон и собственнические жесты совсем выбили её из колеи, и она не смогла сказать ни одного слова против его предложения. Хотя, если честно, она и не подумала бы отказаться от столь сладкого плода. Её молчание и покорность Ятен расценил как знак согласия и, не отпуская девушку из своих объятий, направился в сторону ближайшей парковки. Признаться, у Мины захватило дух, когда она увидела новенький Bugatti. — Не хочу светиться перед преподами, вот и оставляю здесь, — лениво отрапортовал Коу, заметив удивление на лице Мины. — Надеюсь, — тут он приблизился к её лицу, — этот секрет останется между нами? Кожу Айно обдало жаром, дыхание стало рваным. Даже в самом смелом сне она не могла и мечтать о подобном. Сладкие грёзы превращались в реальность с крышесносной скоростью. Ятен знал, как объехать все пробки их шумного города, а Мина, не зная куда деть себя от смущения и волнения, смотрела в окно, где в предвечерних сумерках светились гирлянды. Обычно Минако встречала Рождество с мамой дома и всегда завидовала девчонкам, которые проводили этот праздник правильно — со второй половинкой. Она жутко хотела чего-то подобного, что рассказывали ей подружки: ходить за руку по украшенной рождественскими декорациям площади, пить горячий шоколад, сфоткаться на фоне ёлки… Но то, что происходило сейчас, было в тысячу раз лучше: она ехала на дорогущей машине парня своей мечты к нему в гости! Как же обзавидуются эти простушки с размытыми фотками у ёлки и отмороженными коленками, когда узнают, что она провела это Рождество с самим Ятеном Коу! Минако не могла сдержать улыбку, пытаясь выровнять дыхание. Ей казалось, что сейчас сердце пробьет дыру в её груди — так бешено оно колотилось. — Приехали, мадам, — немного язвительно сказал Ятен, резко нажимая на тормоз. От неожиданности, Минако слегка дёрнулась, посмотрела на Ятена, и только после этого поняла, куда именно они приехали. — Ты живёшь здесь? — прошептала она, неверяще смотря в окно. — И это будет ещё одним нашим секретом, — его зелёные глаза сверкали победным огнём. Он прикоснулся ладонью к её лицу и мягко повернул её голову к себе: — Обещаешь? Минако покраснела. Самый лучший парень на Земле слегка поглаживал её по щеке, а его взгляд проникал в самую душу. На миг ей показалось, что всё это сон, но порхающие в животе бабочки подсказывали, что происходящее — реальность. Это был самый престижный жилой комплекс в их городе, в который даже просто зайти мог не каждый. Но Минако, хвала всем богам, держалась уверенно и не заробела от царящей вокруг роскоши. Она долго тренировала свою походку, осанку, поэтому просто не имела права испортить такой момент. Она плохо помнила на какой этаж привёз их лифт, почти так же плохо, как и в какую сторону они после этого пошли. Но зато прекрасно запомнила тот момент, когда Ятен распахнул перед ней дверь своих апартаментов. Дюжина зажёгшихся ламп осветила помещение, являя взору Мины нечто абсолютно роскошное. — Прикрой ротик, — насмешливо сказал Ятен. Минако снова покраснела: рот у неё действительно открылся от столь невероятной картины. Она принялась снимать обувь и верхнюю одежду, пытаясь скрыть смущение. — Ты живёшь тут один? — спросила она, злясь на себя, что волнение никак не проходит. — Да. Апартаменты братьев на других этажах. Так что нам никто не помешает, — тут он притянул Минако совсем близко к себе и прошептал: — Никто… Ноги Минако стали ватными, в голове гремели колокола, сердце, вот теперь уж точно казалось выпрыгнет из груди прямо к сердцу Ятена. Она забыла как дышать, когда тот настойчиво поцеловал её. А после того, как она робко ответила на его поцелуй, подхватил её и поволок в спальню. Он повалил её на кровать. Продолжая свой ненасытный поцелуй, стал стаскивать с неё школьную форму. Минако попыталась сопротивляться, но он резко убрал её руки, и она покорилась, тая от его прикосновений. — Я не ошибся, ты и впрямь хороша, — прошептал он, продолжая её раздевать. Это было похоже на сказку. Самая простая девушка и её прекрасный принц, разглядевший в ней искреннее чувство и ответивший тем же. Минако казалось, что она парит над землёй. Минако разрывалась от счастья, даря свою девственность самому лучшему в мире парню. Минако кричала от боли и наслаждения. Минако растворялась. Минако любила… Полностью опустошенная, но безумно счастливая, она не могла пошевелиться. Только часто дышала, блаженно улыбаясь. Ятен лежал рядом, также переводя дыхание. Минако с усилием повернулась к нему лицом, желая ещё раз убедиться, что происходящее с ней действительно явь. Всё было реальным: его рваное дыхание, подрагивающие светлые ресницы, струйка пота, стекающая по виску. А ещё от него приятно пахло чем-то сладким: то ли шоколадом, то ли карамелью. Она хотела дотронуться до его светлых, почти белоснежных волос, но Ятен вдруг резко поднялся и вышел из комнаты. «Наверное, в душ», — подумала Минако и, поморщившись от боли, легла на спину. Тело было и тяжёлым и лёгким одновременно. Она блаженно закрыла глаза, представляя, как сильно изменится её жизнь после этого чудесного вечера. За окном уже совсем стемнело, а она всё лежала и мечтала о прекрасном будущем. Сказка кончилась внезапно. — Одевайся, — Ятен стоял в проходе в домашней одежде, с влажными волосами, нарочито небрежный, и недобро глядел на Минако. — Я… — она, прикрывшись одеялом, приподнялась на локтях. — Сваливай, говорю, — он прошёл к столику, взял пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и лениво затянулся. — Я думала… — Мне всё равно, что ты там думала, — новая затяжка. — Мы оба получили, что хотели. Теперь тебе пора смыться и желательно больше не подходить ко мне. Терпеть не могу прилипал, — он снова затянулся, а Минако, будто загипнотизированная, следила за каждым его движением. Ятен разозлился: — Ты глухая? Ва-ли! — он не глядя выбросил окурок, и, в два шага приблизившись к постели, резким движением стянул с Мины одеяло. — Вали, сука! Минако ошарашенно встала, принялась искать свою одежду. На глаза уже набежали слёзы стыда и унижения. — Быстрее! Ты казалась мне расторопнее. «Это же сон? Это просто дурной сон». Минако принялась натягивать форму, попыталась привести в порядок причёску. Ятен закатил глаза и, схватив её за локоть потащил к выходу: — Там намарафетишься. Всё, адьос! — он выпихнул её в коридор и захлопнул входную дверь. Спустя мгновение вновь открыл дверь и швырнул в неё оставленные обувь и куртку. — И помалкивай, — бросил он, стоя в дверном проеме. Злобно усмехнулся: — А хотя, если и расскажешь кому, всё равно не поверят, — и он вновь хлопнул дверью. Несколько минут Минако просто стояла, тупо уставившись в закрытую дверь, за которой остался парень, исполосовавший её сердце за несколько мгновений горсткой слов. Прокрутив все события заново от начала до самого конца, она разрыдалась. В теле всё ещё ощущался отголосок недавней близости — особенно между ног, где жгло и саднило, но кровоточащая рана в сердце заглушала даже эту боль. «Почему всё так вышло?» Дрожащими руками нацепив туфли и собрав с пола свои вещи, она поплелась на поиски лифта, ссутулившись, как побитая собака. «Как с проституткой…» Поплутав в хитрых лабиринтах коридора, она всё-таки нашла пресловутый лифт, кое-как ткнула на цифру «1». Долго ждать не пришлось — элитный лифт в элитном жилом комплексе не мог быть не быстрым. Выйдя из лифта, она вновь принялась искать нужный поворот наружу, но по пути, к счастью, наткнулась на уборную. Подойдя к умывальнику, Минако посмотрела в зеркало. Зарёванное опухшее лицо, всклокоченные волосы, помятая одежда. Она была как инородный предмет в этом здании. Даже находясь в уборной. Разревелась ещё сильнее, отвернулась от честного зеркала. В мыслях раз за разом проносился весь сюжет её недолгого счастья. Позор, унижение, стыд, боль, брезгливость, гнев — казалось, все отрицательные чувства мира задавили её своей тяжестью. Нежные руки Ятена, когда он проводил пальцами по её обнажённому телу, ставшие грубыми, когда он волок её чуть ли не по полу до двери… Наигрался и вышвырнул, как испорченную игрушку. «Не верь никому», — Минако отчётливо услышала в голове наказ матери и вздрогнула от правдивости, которая вдруг вспыхнула внутри Минако. В области сердца. «Весь мир — сплошная ложь. Да, мамочка! Ты оказалась права! И папа, живший двойной жизнью, и мелкая тварь Нао-чан, и все сучки со школы, которые в лицо улыбаются, а за спиной поливают грязью, и… Ятен». Стало больно дышать, думать, жить… Однако — она удивилась сама себе — Минако сумела взять себя в руки. Встала, порыскала в сумке и извлекла оттуда пачку гигиенических салфеток, зашла в кабинку и вытерла со своего тела остатки их с Ятеном встречи. Бросила в урну мерзкие остатки своего унижения. Вода в кране была ледяной. Она подставила под неё руки, потом плеснула себе в лицо. Мамины полные осуждения глаза, хитрый прищур Ятена, предупреждение и точное в него попадание. Не верь никому… Я люблю Ятена Коу! Ты и впрямь хороша… Вали, сука! Ещё наплачешься… Вновь взглянула в зеркало. — Больше — никогда, — тихо проговорила Минако, поражаясь своей твёрдости, однако сразу же после этой мысли из её глаз снова градом полились слёзы.

***

Конечно, мать сразу поняла, что приключилась с дочерью: пришла так поздно, как никогда не приходила, глаза подёрнулись каким-то особым блёклым маревом, движения были неестественно дёрганными, на вопросы дочь предпочла не отвечать, хотя проявившиеся засосы на шее говорили красноречивее любых объяснений. Миссис Айно всё же не выдержала: — Довольна? У Минако от обиды задрожали губы, но она вновь сумела взять себя в руки и, не став ничего отвечать, направилась в свою комнату. Только уткнувшись носом в такую родную подушку, она дала волю слезам. Устала быть сильной и держать перед матерью маску бесстрастия. Было обидно, стыдно, больно. Хотелось умереть, выброситься из окна и наконец обрести покой. Она верила в любовь, как в нечто святое и неприкосновенное. Всегда стояла за неё в спорах, в поступках, в жизни. И всё же, когда любовь наконец пришла, она обернулась ложью и болью. Любовь подвела её. Жестоко, без предупреждения. Да, мать оказалась права — безоговорочно. Но когда Минако переступила порог и увидела в её взгляде триумфальное торжество человека, чьи предостережения сбылись, говорить расхотелось. Вместо сострадания — упрёки, вместо поддержки — злорадный взгляд, будто говоривший: «Я ведь предупреждала». И в ту минуту Минако поняла: хуже боли — лишь чья-то радость от твоего несчастья. Пожалуй, это было худшее Рождество в её жизни, а после и Новый год. Мать подчёркнуто делала вид, что всё как прежде, но её взгляд, ухмылка, манера речи — абсолютно всё сочилось презрением, неприязнью. Будто она прикладывала невероятные усилия, чтобы не выдать: «Шлюха». Она ни разу не спросила как именно было дело, что именно произошло. Для неё существовал лишь итог, а детали, в её чёрно-белой системе координат, не имели значения. Наверное, в ней всплывали старые раны: воспоминания о прошлом, о собственных унижениях, нанесённых когда-то отцом Минако. Он тоже уходил к другим, предавал. Но при чём тут дочь? Отец изменял жене, а Минако… Она просто впервые в жизни полюбила. С той наивной самоотдачей, с какой только юная душа способна открыться другому… Минако замкнулась. Иногда спрашивала себя: если можно было всё повторить, она бы пошла на это вновь? И ответ, спустя несколько мгновений, был неизменен. Нет. Столько боли, отчаяния. Да, стать женщиной с любимым было приятно, но стоило ли это того? Её душа была поломана, внутренний огонь и жажда жизни поугасли. Мельком пробегали мысли об уходе из жизни. Внешне Минако довольно быстро оправилась, даже пошла в школу, где продолжала смеяться с одноклассницами о мальчиках, косметике и прочей ерунде. Но внутри поселилось что-то вязкое, противное. То, что при виде Ятена начинало нестерпимо болеть и пульсировать. А он, естественно, как ни в чём не бывало продолжал быть самым крутым парнем школы, изредка болтал с братьями, слал поклонниц и абсолютно не замечал Минако. Она удивлялась, как можно с такой лёгкостью ломать человеческую жизнь, а после вести себя, словно ничего и не было. Воистину, у Ятена Коу отсутствовало сердце. Демон. Впрочем, в чём-то была виновата и она сама. Развесила уши, поверила в истинную любовь, во внезапно вспыхнувшее чувство. Так не бывает. Один человек не может полюбить другого человека. Это как будто вложено в человеческую программу: быть эгоистом, никого не любить, никому не верить. А все эти россказни о любви и верности сочиняют себе в утешение слабые духом. А другие дурачки с восторгом читают эти ложные опусы, подкрепляя свои иллюзии. Всё — ложь. Люди берут то, что хотят, и им плевать на других. Наверное, так и надо жить, а не так как она: думать о чувствах других, любезничать. Пора перестать деликатничать с матерью, внимательно слушать одни и те же сплетни тупых одноклассниц, не чувствовать вину за то, что отказывает очередному поклоннику. С ней не считаются, и она не станет. К чему? Кто оценит это благородство и такт? Но подумать — это не сделать. Трудно перебороть себя, свою внутреннюю деликатность. Даже грандиозная поломка души не смогла снести этот свет. С характером рождаются, хотя и имеет место быть закалённой стали, но не в её случае. От природы нежная, ранимая и романтичная, она не смогла встать в одни ряды со стервятниками, лишь чётче стала ставить рамки. В корне изменилось только одно: вера. А кому можно верить, если каждый только и ждёт, как сильнее уколоть? Никому ни до кого нет дела. Как там говорится: всяк человек ложь. Это уж точно. Минако благодарила небеса, что не забеременела. На аборт у неё не хватило бы духу, а видеть в маленьком существе всю оставшуюся жизнь свою бывшую любовь было бы нестерпимо. Скорее всего она ломала бы ему жизнь своей нелюбовью и безразличием. Одним словом, хорошо, что Ятен не наградил её потомством. Ходить в школу было для неё испытанием. Однако, время шло и наступила пора определяться с будущим. Минако всегда тянуло к творческим профессиям: она с детства любила петь, танцевать, рисовать, какое-то время увлекалась фотографией. Приглядев подходящий университет с творческими специальностями, она безмерно захотела в него поступить и начать жизнь с чистого листа. Она пообещала матери вырвать себе место на бесплатное обучение, но, увы, это оказалось нереально, учитывая политику их страны и бешеный конкурс. Сдав все экзамены на «отлично», она всё равно не прошла на бюджет. Очередной жизненный удар ещё больше вогнал её в прострацию и самоуничижение. Неудачница. Но мать смилостивилась и сказала, что будет оплачивать половину суммы, а на остальную Минако должна будет зарабатывать сама. — Кончилось детство, дорогуша. Хотя, давно кончилось, — она не упускала возможность напомнить дочери про тот злосчастный случай. Минако оставалось только пропустить шпильки госпожи Айно мимо ушей и согласиться на условие своего поступления. В университете жизнь и правда оказалась спокойнее. Во-первых, здесь не было Ятена. Наверняка этому золотому мальчику подберут заведение посолиднее, либо просто купят диплом. А что? У богачей всё просто. Также немаловажным оказался тот факт, что в программе предусматривалось большое количество индивидуальных занятий, что минимизировало соприкосновения с остальными учащимися. Ну и конечно же, самая главная причина, почему Минако стала гораздо счастливее и спокойнее — её первая настоящая подруга. Усаги Цукино. Они познакомились на вступительной церемонии, сев рядом. Улыбчивая, приветливая и абсолютно беззлобная, смешная блондинка с оданго сразу пробудила в Минако тёплое дружеское чувство. Жизнь научила Минако разбираться в людях, и она сразу поняла: Усаги совсем не похожа на её бывших одноклассниц. В ней не было ни зависти, ни скрытого подтекста, ни той мелкой стервозности, к которой Минако привыкла от школьных приятельниц. Усаги была искренней, чистой, без всякого притворства. Они сдерживали смешки, когда пафосный студент в очках пытался не ошибаться в чтении своей речи. После церемонии пошли в парк, где ели мороженое и разговаривали обо всём на свете. Когда стало смеркаться, обе ощутили, что не хотят прощаться. Обменявшись номерами, они нехотя побрели к станции метро, а после осознали, что завтра наступит новый день, и они встретятся вновь. Это был первый день после случившегося, когда Минако почувствовала себя счастливой. Резвая Усаги совсем скоро излечила Минако от меланхолии. Айно и в самом деле повеселела, стала общительнее, снова принялась должным образом следить за собой. Но всё-таки на личном фронте продолжала держать строгую дистанцию. После тысячи расспросов Цукино и уговоров «обратить внимание вон на того мальчика», Минако наконец поделилась с подругой своей историей. Усаги всё поняла и больше не касалась этой темы даже вскользь. Если бы Цукино можно было разобрать на молекулы, то каждая из них была бы частицей эмпатии. После первой недели учёбы Минако нашла себе подработку в комбини и в небольшом кафе официанткой. Всю выручку она откладывала на оплату учёбы, однако этого, как и следовало ожидать, не хватало чтобы полностью покрыть свою половину. Мягко намекнув об этом матери, она получила очередную порцию унижения: — Не прибедняйся — дорога на панель всегда открыта. После того разговора Минако долго не могла прийти в себя. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку — в ту же самую — и вновь плакала. Беззвучно, сдержанно и как-то безнадёжно. Привыкла к клейму «потаскухи», хотя сердце до сих пор ныло. Немного успокоившись, она села за ноутбук и начала искать подработку. На этот раз по-настоящему прибыльную. Перелистав с десяток сайтов, скользнув мимо рекламы сомнительных агентств и унылых объявлений, Минако остановилась на вакансии хостес в дорогом ресторане. С недоверием, но и с отчаянной решимостью она набрала номер. На собеседовании ей повезло: благородные черты, высокая фигура, сдержанная грация, мягкая улыбка — всё это вместе с природной неконфликтностью и вежливостью сразу понравилось директору. Студентка? Не беда. Ей предложили ночные смены — те, от которых отказывались другие. Минако согласилась без колебаний. Скоро её появление в зале стало приметой стиля самого заведения. Высокая блондинка в строгом элегантном наряде, всегда немного отстранённая, но неизменно вежливая, она моментально покорила сердца завсегдатаев. Сюда приходили ужинать влиятельные люди: директора компаний, чиновники, бизнесмены - люди при деньгах и власти. И хотя чаевые в Японии не приняты, они почему-то не могли удержаться от того, чтобы оставить купюру, аккуратно вложенную в сложенную салфетку или под стакан. Некоторые, уловив её притягательность и красоту, пытались предложить то, о чём с такой злостью намекала мать. Но Минако быстро научилась выстраивать границы. Твёрдо, без истерик и крика. Просто — нет. Удивительно, но после отказов уважение к ней только росло. И, странное дело, чаевые тоже. Теперь её заработка хватало на оплату своей части обучения, хотя на себя лично почти ничего не оставалось. Но Минако научилась быть бережливой: аккуратно носила вещи, умело ухаживала за собой недорогими средствами. Несмотря на скромность, она выглядела безупречно. Природа и вправду была к ней щедра. Из-за ночных смен она почти не высыпалась и едва успевала сдавать домашние задания. Но не опускала руки. Готовила рефераты, участвовала в конкурсах, ловила каждую возможность, словно боялась что-то упустить. Но скорее всего она боялась пауз, в которые начинала думать, вспоминать, сожалеть… На следующий год ей дали скидку на обучение. Заслуженно. Мать, узнав об этом, лишь пожала плечами: платить будет снова лишь половину, не больше. Минако и на это согласилась. Горько, но спокойно. Теперь её денег хватало чуть-чуть и на себя. На простую косметику, пару красивых вещей — те маленькие радости, которые скрашивали её суровые будни. И, конечно, у неё была Усаги — светлая, надёжная, искренняя. Её верная подруга, без которой всё казалось бы куда хуже. Годы обучения в университете, помимо основной специальности звукорежиссёра и звукооператора, научили её многому: экономии, стрессоустойчивости, умению выживать. После окончания учёбы Минако сумела найти работу по профилю и выполнить своё самое заветное желание: съехать от матери, которая с каждым годом становилось всё более злобной. На дочь она смотрела как на неприятного соседа по квартире, общалась с ней мало, а каждый разговор заканчивался если не скандалом, то перепалкой. Получив работу в небольшой звукорежиссёрской компании, Минако сразу же нашла подходящую квартирку неподалёку от станции. Маленькая, тесная, но главное — своя. Она настроила быт, перевезла свои вещи и пригласила Усаги на новоселье. Жить отдельно оказалось просто раем. Наконец её никто не третировал, не читал нотации, не ругал за любую мелочь. Наконец она могла делать всё так, как считала нужным. Купила скороварку, повесила тёмные шторы в спальню и исполнила давнюю детскую мечту: завела кота.

***

И потекли тихие, ровные дни взрослой жизни без всплесков и чудес: работа, дом, редкие встречи с Усаги, житейские заботы. Минако нравилась её работа — мир звуков, голосов, интонаций. Она чувствовала музыку не только слухом, но и внутренне, всем своим существом. Работать с вокалом, корректировать нюансы, помогать исполнителям раскрыться — всё это приносило странное, тихое удовлетворение. Она умела слышать человека. Не просто голос, а внутренний тембр, суть. То, что другие могли и не заметить. Возможно, потому что когда-то она сама мечтала петь и знала цену каждому звуку. А может быть, потому что её саму редко кто слушал по-настоящему, и она научилась чутче слышать других. С клиентами Минако была терпелива и точна, и, пожалуй, потому к ней тянулись. Её уважали, прислушивались к рекомендациям. Некоторые клиенты и коллеги мужского пола совсем скоро стали намекать на романтический интерес. Кто-то был смелее: дорогие подарки, приглашения, «невинные» предложения. Но Минако оставалась неприступной. Ей не были нужны ни признания, ни ласка, ни покровительство. Её сердце давно стало глухим к нежности. Любовь однажды уже пришла к ней — яркая, обжигающая, безжалостная. И, полоснув по сердцу, ушла навсегда. После неё осталась пустота, в которую не вписывался ни один новый человек. Она будто прозрела: за любым вниманием чувствовала корысть, за вежливостью — фальшь, за комплиментами — голод. Все лишь хотели взять, а давать — никто. Мир прогнил. Она ощущала это кожей, нутром, каждым нервом. Не было искренности, не было света, и потому ей больше ничего не хотелось. Жила, потому что надо. Потому что её работа помогала другим, потому что Усаги бы не пережила её ухода. Только это и удерживало. Мысли о смерти не оставляли Минако с того самого дня, когда произошёл надлом, когда по её сердцу с удовольствием потоптались грязными сапогами. И она продолжала жить. Тихая, красивая, бесчувственная. Как храм без веры. Как солнце без тепла.

***

В тот день Минако вызвали на выездные съёмки рекламного ролика. Такие мероприятия она не слишком любила: чужая площадка, незнакомое оборудование, множество новых лиц — всё это отвлекало от сути, сбивало с ритма. Приходилось мгновенно адаптироваться, перенастраиваться на ходу. Конечно она делала это со временем всё более совершенно, хоть и без внутреннего энтузиазма. Когда она прибыла на место, в просторном зале, залитом блёклым электрическим светом, оказался лишь один человек. Мужчина. Высокий, накачанный, в светло-серой рубашке и тёмных брюках. Он стоял у одной из дверей павильона, хмуро глядя в экран телефона. Его смуглая кожа резко контрастировала с почти белыми волосами, и это сразу бросалось в глаза. Минако на миг ощутила лёгкий укол: такой же оттенок волос был у Ятена. Но в остальном этот мужчина был совсем другим — высокий, сдержанный в каждом движении, с по-настоящему мужественной фигурой. Ни тени той изломанной, хрупкой грации, которая когда-то затуманила ей разум. В его фигуре не было излишней мягкости или суеты — каждая линия его накачанного тела свидетельствовала о собранности и силе. Статный, уверенный, он излучал ту хищную выправку, что бывает у людей, которые знают себе цену и не сомневаются в праве на власть. Однако, терять времени не хотелось. Минако тихо кашлянула, затем, опустив на пол тяжёлый рюкзак с оборудованием, спокойно заговорила: — Добрый день. Вы на съёмки? Он поднял голову, и её будто окатило ледяной волной. Взгляд у мужчины был холодный, почти нечеловеческий в своей отстранённости. Но этот взгляд не был враждебным, скорее аналитическим, пронзающим до самой сути. Голос оказался таким же сдержанным, слегка леденящим: — Добрый. Да. На секунду повисло молчание. Минако ощущала себя странно: обычно она охотно пряталась в тени и отмалчивалась, но сейчас… сейчас молчание показалось тягостным. И потому она нарушила его вновь: — А где все? — Хороший вопрос, — сухо процедил он, не отрывая взгляда от телефона. — Уже пятнадцать минут пытаюсь достучаться до заказчика. Немыслимая безответственность! Люди, оказывается, не умеют планировать время. А ведь у других оно тоже не из воздуха берётся! — его голос срывался от раздражения, однако спустя мгновение он, словно вспомнив о её присутствии, резко сбавил тон: — Простите. Нервы. Вы, должно быть, звукорежиссёр? Минако Айно? — Да… — она немного растерялась, услышав своё имя, но догадалась: — А вы… креативный продюсер? — Кунсайт Сато. Я долго выбирал между агентствами. Отзывы о вашей работе оказались самыми впечатляющими. Я приложил массу усилий, чтобы всё организовать, а теперь, — он обвёл зал рукой, — ни актёров, ни операторов, ни декораторов. Полный облом! Он говорил медленно, но с жаром, и за спокойным лицом пряталось напряжение, звенящее в каждом слове. В жестах виднелось отчаяние. Минако поймала себя на странной мысли: за много лет это первый мужчина, который вызывал в ней не тревогу, не отстранённое равнодушие, а интерес. Она смотрела на него и не могла отвести взгляда. Её что-то притягивало в этой сосредоточенной ярости, в ледяной собранности, в мужской силе, которой он словно не позволял выйти наружу. — Да… — тихо отозвалась она. — Я тоже не переношу тех, кто не умеет беречь чужое время. — Рад, что хотя бы вы пришли вовремя. Отзывы, выходит, не соврали, — Кунсайт чуть улыбнулся краешками губ, но тут же быстро убрал улыбку, вновь стал сух и деловит: — Предлагаю подождать ещё минут пятнадцать. Если никто так и не объявится — угощу вас обедом в знак благодарности и компенсации за потраченное время. Минако вежливо, но твёрдо парировала: — Благодарю за предложение. Если никто не появится, я буду куда больше рада неустойке за ложный вызов. Он усмехнулся, коротко, почти беззвучно, и вновь вернулся к своему телефону. Минако тоже достала свой из заднего кармана, села на пуфик у дальней стены, скрестив ноги, и стала бесцельно листать ленту в соцсетях. Спустя какое-то время выяснилось, что это ошибка менеджера. Тот перепутал даты и подвёл всю команду. Собрать всё к назначенному времени было просто нереально, и съёмку пришлось перенести. — Прошу прощения за неудобство, мисс Айно, — Кунсайт с уважением поклонился, не теряя достоинства. — Расчёт за срыв съёмки вам поступит в ближайшее время. — Благодарю за понимание, — Минако ответила лёгким поклоном. Благодарила она скорее не за деньги, а за то, что он не стал повторно предлагать обед. — Жду новой информации. Всего доброго, господин Сато. Она собрала свои вещи и направилась к выходу. Но он догнал её, мягко ухватив на локоть. — Нет, так не годится, — и аккуратно, не спрашивая, взял её рюкзак с аппаратурой.— Вы ведь не за рулём? — Пока без транспорта, — Минако слегка опешила от его интуиции. Как он понял, что она тряслась в метро сперва из дома на работу, а потом сюда? Может быть у неё был чересчур взмыленный и уставший вид? — И что, снова электрички, пересадки, толпы? И всё из-за дурака Мацумото, у которого семь пятниц на неделе? Позвольте хотя бы подвезти вас — вы не обязаны расплачиваться за чужую глупость. — Благодарю, — ответила она сдержанно. Было приятно, но она по-прежнему не спешила сближаться помимо рабочих вопросов. — До офиса, пожалуйста. Там я оставляю оборудование. — Как будет угодно. Спустившись в паркинг, Кунсайт подвёл её к своей BMW. Услужливо открыл переднюю дверь, но Минако чуть улыбнулась и, не говоря ни слова, сама потянула за ручку задней. Ей не хотелось сидеть рядом с ним. Это было слишком… знакомо. В памяти явственно проступили ненавистные воспоминания, где она, совсем ещё девчонка, сидит рядом с самодовольным Ятеном, смотрит в окно и сходит с ума от любви, которая совсем скоро превратится в ад. Переднее сидение, светловолосый водитель… Повторять это не хотелось. Кунсайт уловил её настроение и лишь пожал плечами, не настаивая. Минако устроилась на заднем сиденье, поставила рюкзак к ногам и, не зная куда себя деть, уставилась в окно. Ей было неловко и тревожно. Она не знала, что сказать, как себя вести, что вообще ожидать, но изо всех сил старалась сохранить внешнее спокойствие и достоинство. Однако Кунсайт безупречно держал дистанцию: ни одного взгляда, скользящего туда, куда не следует, ни одного сального предложения или скабрёзной шутки. Он говорил о работе, о жизненных ситуациях, клиентах. Спокойно, увлечённо, местами иронично. Расспрашивал о тонкостях её работы, делился своими историями, пересыпая речь каламбурами. В какой-то момент Минако поймала себя на том, что смеётся. Легко, искренне, без ощущения опасности, будто он незаметно размораживал лёд вокруг её души. Когда они доехали до офиса, она почувствовала странное разочарование. Это немыслимо, но расставаться не хотелось! И, будто прочитав её мысли, Кунсайт сказал: — Давайте я помогу вам донести вещи, а потом довезу до дома? «Скажи «да», — шептало что-то внутри. — Благодарю за помощь, но нет, — её голос вновь стал будничным и деловым, будто и не было совсем недавней задушевной беседы. — До встречи на съёмочной площадке. Она вышла из машины и пошла вперёд не оглядываясь, хотя чувствовала, как он смотрит ей вслед. Внутри боролись два голоса. Один утверждал: «Всё правильно. Он тебе никто. Мало ли кто скрывается за маской? Вдруг он преступник или маньяк? Нечего ему знать твой адрес». Другой, тихий, но упрямый, не соглашался с первым: «Нет, он не такой. Он другой. Чистый, настоящий…» Минако не понимала своих чувств. Её пугал огонёк, затеплившийся так внезапно и странно рядом с совсем чужим человеком. Она пыталась уговорить себя, что это ничего не значит, когда складывала технику, закрывала кабинет, прятала ключ в карман. В конце концов ей удалось успокоиться. Да, всё в порядке. Её просто зашкалило на время, а сейчас всё снова вернулось на круги своя. Когда она вышла на улицу, его машины на парковке уже не было. Уехал. Конечно уехал! Зачем ему ждать, если она чётко сказала «нет»? Но сердце предательски кольнуло. Она хотела, чтобы он остался. Не из женского эгоизма, а просто продолжить приятное общение. Она действительно надеялась продолжить знакомство с этим интересным человеком, но не позволяла себе этого признать. «Всё правильно». Минако сделала глубокий вдох, подняла воротник куртки и направилась к метро. Доедет сама. Ничего страшного. Всё как всегда. Да и в супермаркет надо зайти...

***

Съёмки перенесли на неделю. Собираясь, Минако надела новую рубашку, сделала лёгкий мейк, распустила волосы и прихватила пряди сзади красным бантом. В предыдущий раз она приехала, если честно, в чём попало. Собиралась наспех: кое-как схваченные резинкой волосы, одежда — первое, что попалось под руку, на макияж и вовсе махнула рукой. И хотя тогда она не придавала всему этому значения, всё же чувствовала себя неловко перед Кунсайтом. Сегодня ей хотелось… выглядеть иначе. Лучше. Привлекательнее. Нет! Она это делает сугубо ради себя. «Для себя», — твердила она себе, застёгивая последнюю пуговицу. Чтобы чувствовать себя уверенной, чтобы войти на площадку с прямой спиной. Но где-то в глубине души — да, ей хотелось быть красивой именно для него. Хотелось, чтобы он посмотрел, продолжил знакомство. За эту неделю он никак не давал о себе знать. Вероятно, решил, что она его отшила. Она и правда его отшила… или нет? Мысли путались, она не знала чего хотела. Разум говорил одно, а сердце диктовало другое. В конце концов Минако решила просто сосредоточиться на работе. Она, как всегда, приехала вовремя. В этот раз на площадке уже кипела бурная деятельность: съёмочная группа, осветители, гримёры, актёры, ассистенты — каждый был занят делом. В этой суете она не сразу заметила его. — Добрый день, мисс Айно! — вдруг услышала она знакомый бархатный голос и обернулась. Кунсайт стоял чуть поодаль, сдержанно, но тепло улыбаясь. По телу тут же прошла приятная волна, словно от солнечного луча в хмурое утро. — Добрый день, — ответила Минако с лёгкой улыбкой, спокойной, почти деловой, но в голосе прозвучала нежность, которую она не сумела скрыть. Съёмки шли слаженно. Всё было чётко и без сбоев: Кунсайт оказался превосходным организатором. И сам проект был интересный — рекламная кампания крупного бренда электроники. Сюжет строился на космической теме: планеты, метеоры, голографические дисплеи, как будто герои управляли галактиками с помощью своих гаджетов. Частично использовался хромакей, но и физические декорации были проработаны до мелочей. Всё выглядело впечатляюще — настолько, что Минако даже подумала сменить свой старенький смартфон на модель из съёмок. Погрузившись в работу, она почти не думала о Кунсайте. Почти. А когда процесс стал подходить к финалу, и она начала сворачивать оборудование, он подошёл к ней со стаканчиком кофе. — Спасибо за отличную работу, — сказал он. — Устали? — протянул ей картонный стакан. — Спасибо. На удивление — нет. Всё прошло гладко. И сюжет интересный, — она сделала глоток. Её любимый капучино. — Обычно реклама либо скучная, либо нелепая, а здесь всё так красиво, атмосферно. Мне правда понравилось. — Благодарю, — чуть склонил голову Кунсайт. — Рад, что вам было комфортно. Ваша работа тоже была на высоте. Надеюсь на продолжение сотрудничества. — Я тоже, — сдержанно кивнула Минако. — Не возражаете, если я снова вас подвезу? Она улыбнулась, уже более воодушевлённо. — Буду благодарна. Если честно, метро сегодня совсем не вдохновляет. — Тогда подождите немного, я доделаю дела и освобожу помещение. Вас не затруднит немного подождать? — Нет, конечно. Мне тоже нужно отсмотреть материал и упаковать технику. Он смотрел на неё с уважением и теплотой, не переходя ни одну грань. Просто говорил. Просто предлагал помощь. И всё же в этих жестах было что-то… трепетное. Через полчаса работа завершилась. Они вновь шли вместе, он снова нёс её рюкзак. По пути они разговаривали, шутили, обсуждали съёмку. Кунсайт снова был лёгким собеседником, несмотря на свою внешнюю строгость. Он знал как рассмешить, разрядить обстановку. И Минако невольно ловила себя на том, что с ним ей просто хорошо. — Может, сегодня всё же отвезти вас домой? — предложил он, когда они подъехали к её офису. — Целый день на ногах, всё-таки… Она на секунду замешкалась, потом кивнула: — Хорошо. Но свои вещи я отнесу в офис сама. У нас вход строго по пропускам. — Ладно, так уж и быть. Не даёте вы мне побыть джентельменом! Не торопитесь. Я подожду сколько потребуется. Минако стремительно поднялась в свой офис, сбросила оборудование, с трудом справляясь с дрожью в пальцах. Всё её существо трепетало. Конечно, она могла могла попросить Куроми-сан пропустить Кунсайта и по её карточке, но ей хотелось немного успокоиться, прийти в себя. Быть с ним так долго оказалось очень… волнительно. Заглянув в маленькое зеркальце, она поправила волосы, слегка освежила блеск на губах и неторопливо спустилась. Он ждал. Внутри всё пело. Ей льстило, что он не позволял себе никакой любезности ни с кем кроме неё. Со всеми он был сдержанным, деловым, даже резким — но только рядом с ней его голос становился мягче, а взгляд теплее. Лишь к ней одной он относился с участием, заботой. И всё же где-то внутри мелькала тень сомнения: а вдруг он такой не только с ней? Она видела его всего два раза — что она могла знать на самом деле? Да, во время проекта он и вправду ни разу не посмотрел ни на одну девушку. Но, может быть, просто не до того было — работа забирала все силы и внимание. А в свободное время? Кто он тогда? С кем он? С чего вообще решил помогать ей? Неужели правда ему понравилась Минако Айно? Не как привлекательная девушка, кукла на ночь, а как человек. В это верилось с трудом. Да, он уважал её границы, не делал ни одного лишнего шага… но вдруг именно этим он и усыпляет её бдительность? Мысли путались в хаотичном потоке. И за всем этим слышалось её прошлое: предательство, которое оставило после себя привычку подозревать, ждать подвоха там, где его, может быть, и нет. Она села в машину и, немного поколебавшись, назвала адрес. Не свой, а дома по соседству. Отвела взгляд. — Что-то не так? — обеспокоенно спросил он, будто читая её сомнения. — Нет, что вы, всё хорошо, — поспешила с ответом Минако и тут же перевела тему разговора: — Вы уже слышали закон о самозанятости? Беседа вернулась в былой дружелюбный строй. Они вновь смеялись, острили. Минако ловила на себе нежные взгляды Кунсайта, а себя на мысли, что есть вероятность, что это всё по-настоящему. Ни с кем до него она не чувствовала подобной лёгкости. Они обменялись личными контактами и тепло простились. Минако зашла в магазин, чтобы Кунсайт не догадался, что этот дом не её. Да, возможно это плохо, что она ему не доверяет, но… Она всё объяснит позже. Минако походила по супермаркету и мысленно ещё раз перемотала всю их с ним встречу. Улыбнулась. От тревожных мыслей почти не осталось следа. Она набрала гору вкусностей и решила позвать Усаги на посиделки. Поделиться с единственной подругой лучиком надежды в непроглядной тьме.

***

Прошло около полугода. Это не была классическая история про любовь с первого взгляда. Их чувства распускались медленно, будто первые весенние цветы под лучами ещё холодного солнца. Они виделись на нейтральной территории: прогуливались по паркам, пили чай в тихих кафе, ходили на выставки, в музеи и делились мыслями об увиденном. Их связывали общие интересы, схожее чувство юмора, один и тот же ритм сердца — будто две разные души дышали в унисон. Но Минако не спешила называть это любовью. Да, ей было приятно его внимание, его забота и мягкость, но она не чувствовала той безудержной страсти, о которой пишут в книгах. И не хотела чувствовать. Жизнь научила её быть осторожной. Всё слишком легко может оказаться обманом, особенно когда речь идёт о чувствах. Особенно — в её случае. Минако ценила, что Кунсайт не торопил её. Не прикасался. Вообще. Ни одного посягательства, ни одного двусмысленного жеста, и это было блаженством. После всей той навязчивости, которой был полон её опыт: от ухмылок однокурсников до обволакивающей липкости «доброжелательных» клиентов и коллег, она воспринимала физическую дистанцию как проявление уважения. Он просто был рядом. Всегда готовый помочь, выслушать, подставить плечо. Без намёков, требований, уловок. И это стоило куда больше мгновенных признаний. Любил ли он её? Минако не знала. Но чувствовала, что нравится ему, причём глубже, чем просто внешне. Они были будто сотканы из одной и той же материи, из одного дыхания. Его взгляд всегда был полон тепла, а слова — понимания. С ним было спокойно и легко. Возможно, в глубине души она хотела большего, но не позволяла себе даже думать об этом. Страх ошибиться перевешивал любое влечение. Конечно, были и недоразумения. Не без того. Иногда он надолго пропадал из-за скачущего графика работы. Она злилась, думала, что всё кончено. Иногда он отвечал коротко, почти резко, и в ней вскипало раздражение. Она молчала, додумывала. Рисовала в голове сцены, где он с кем-то другим, где забыл её. В конце концов, Минако срывалась, выговаривала, а он слушал. После они мирились, возвращались к пониманию, и всё снова становилось как прежде. В тот вечер они шли по почти безлюдному парку. Только изредка навстречу попадались одинокие прохожие или задумчивые собачники. Дойдя до своей любимой скамейки, они сели, не проронив ни слова. Минако подняла глаза к небу: — Как красиво… Звёзд не так много, но какие они яркие! Сколько их? Одна, две… Кун, ты видишь? Он тоже поднял голову и ответил: — Их больше, чем кажется. Посмотри внимательнее. Она всмотрелась в ночной небосвод, напрягая зрение. И вправду, чем дольше смотришь, тем больше их проступает из тьмы: сначала несколько, потом десятки, сотни… — Ого… Действительно. Удивительно, что раньше я этого не замечала. Так красиво! — Не хочу говорить банальности, которые обязательны при таких ситуациях, — он тихо усмехнулся, — но самая красивая звезда — это ты. Минако смутилась. Хорошо, что эта сторона парка была плохо освещена, и Кунсайт не смог бы разглядеть её вмиг вспыхнувшие от волнения щёки. — Скажешь тоже… И правда, банальщина. — Мина… Он повернулся к ней и осторожно взял за руку. Первый его тактильный жест. Первый раз, когда он позволил себе прикосновение. Она не отпрянула. Её тело не протестовало. Ладонь Кунсайта была сухой, тёплой, уверенной. Он тихо поглаживал её пальцы, и это было невероятно приятно. Минако сжала его руку в ответ. Тогда он осторожно потянулся к ней, другой рукой касаясь её затылка, и запечатлел на её губах поцелуй. Холод пробежал по позвоночнику, но в этой прохладе было что-то возвышенное. Что-то настоящее. Она ответила на поцелуй. Неуверенно, нежно, будто учась любить заново. С Ятеном подобных чувств не было и в помине. Да, она была влюблена до дрожи в коленках, но при их близости не чувствовала благоговейного трепета, подобного нынешнему, не чувствовала, что пазл складывается. Не чувствовала, что небеса благословляют их союз. Он отстранился, посмотрел ей в глаза и мягко провёл пальцами по её пылающим щекам. — Мина… Я люблю тебя. С первого дня. С того самого дня, когда ты вошла в студию. Я увидел тебя и пропал. Она молчала. Смотрела в его светло-серые, слегка раскосые глаза, как в глубину озера. Он был таким растерянным, что к Минако пришло осознание, что это его первое в жизни признание. Её пальцы подрагивали, губы горели, в груди вспыхнул фейерверк новых ощущений, а Кунсайт продолжал: — Я знаю, ты многое пережила. Чувствовал твою замкнутость. И если сейчас я сделал что-то не так — прости. Просто не смог сдержаться. Ты такая красивая… — он в бессилии обхватил голову руками. Минако же, будто очнувшись, взяла его руку в свою. — Я тоже… — голос предал её, дрогнул. — Тоже тебя… Он снова схватил её руки, в глазах — неверие. — … люблю. Ей тяжело далось это слово. Она долго отрицала это чувство, взрастила в себе стену, бездну безразличия, чтобы боль не казалась нестерпимой. Но ему удалось разрушить эту стену, перепрыгнуть эту бездну. И всё равно, даже ощущая его нежность и ласку, ей было немного страшно. Но она часто повторяла себе, что Кунсайт — это не Ятен, с ним всё по-другому. Она чувствует, что он любит её, и их связь — не ошибка. Он снова наклонился, и их губы вновь встретились. На этот раз смелее, увереннее, счастливо…

***

Окрылённые признанием, они стали чаще встречаться. Теперь каждое рандеву начиналось и заканчивалось поцелуем, нежным, долгим, желанным. Кунсайт каждый раз провожал её до дома, до самой двери. А Минако каждый раз не хотелось закрывать за ним дверь и махать ему на прощание рукой из окна. В конце концов она не выдержала и в один из вечеров, открывая дверь ключом, предложила: — Может, зайдёшь? Немыслимо. Она бы никогда не поверила, что скажет такое. Но это ведь Кунсайт. Её любимый, самый нежный и прекрасный, рядом с которым не страшно. Всё будет хорошо. Они попили чай со сладостями. Её кот Артемис довольно быстро принял Кунсайта и, запрыгнув на его колени, стал выпрашивать ласку. Кунсайт со смехом гладил его по шёлковой белой шерсти. — Коты мне нравятся гораздо больше собак, — признался он, наглаживая кота. Минако улыбнулась очередному совпадению в предпочтениях. Кунсайт так долго и упоительно гладил Артемиса, что Минако даже успела начать ревновать: — Ты к кому в гости пришёл? — с шутливым гневом спросила она, складывая руки на груди и надувая губы. — Прости, — Кунсайт смущённо выпустил кота, встал и обнял Минако. — Конечно к тебе. Просто давно не тискал котов. Минако тут же его простила и потянулась за поцелуем. Кунсайт не замедлил дать его ей. Совсем скоро их поцелуй стал разгораться и из маленького огонька превратился в пылающий пожар страсти. Кунсайт подхватил Минако на руки и понёс в спальню, уложил на кровать и стал осторожно, но при этом уверенно стаскивать с неё одежду. От него пахло свежестью, холодом, зимой, снежинками… Минако так блаженствовала от его прикосновений, запаха, ласк, что закрыла глаза от переполняющих её эмоций, полностью отдаваясь чувствам. Когда она решила открыть глаза, чтобы ответить на очередной поцелуй Кунсайта, то первое что увидела, это пряди волос любимого, блеснувшие в свете уличных фонарей. Яркий, почти белый цвет… По телу будто прошёлся электрический заряд, стало нечем дышать. — Нет! — Минако оттолкнула от себя Кунсайта. — Мина? — он в растерянности отодвинулся от неё, а она закрыла лицо руками и заплакала. — Не могу, не могу, — шептала она, не отнимая ладоней от лица. Кунсайт сделал ещё одну попытку спросить что произошло, но поняв, что Минако не может ничего толком объяснить, пошёл на кухню. Вернулся со стаканом воды, предложил ей. Она в слезах, пытаясь унять истерику, припала к стакану. Слёзы всё ещё лились по щекам, сердце бешено колотилось, вся она дрожала. Кунсайт забрал у неё стакан, поставил на тумбочку, а сам обнял Минако и стал тихонько поглаживать по спине, приговаривая: — Ну что ты, всё хорошо, всё хорошо… От его успокаивающего голоса Минако потихоньку пришла в себя. Обняла его в ответ, легонько поцеловала, тихо извинилась: — Прости меня. — Всё хорошо, хоть я ничего и не понимаю. Расскажи что это было, если можешь конечно же. Она ещё немного посидела молча, прижимаясь к Кунсайту. Потом тихо ответила: — Призрак прошлого. — Тебя кто-то обидел? — догадался Кунсайт и напрягся. — Это всё в прошлом. Просто… я пока не могу. Теперь молчал Кунсайт. Но и он вскоре нашёл нужные слова: — Я понимаю, — он погладил её по волосам. — Я буду ждать сколько потребуется. — Прости, прости, прости… — она вновь расплакалась. Она так этого хотела, и вот как всё нелепо закончилось. А вдруг он уйдёт и больше не вернётся? — Я тебя не оставлю, — будто прочитав её мысли сказал Кунсайт. — Я тебя люблю и ничего, что было в прошлом, не может встать между нами. Прошлое осталось в прошлом. Минако благодарно посмотрела на него. Он не просто понял её — он принял. Чтобы разрядить обстановку, она предложила выпить чаю. Ссутулившись, поплелась на кухню, кое-как поставила чайник на плиту, в изнеможении присела за стол. Смущённо поправила майку. Вновь помолчали. Оба понимали, что произошло что-то важное, что нужно пережить с умом, с бережностью друг ко другу. Кунсайт ни о чём не спрашивал, только обеспокоенно глядел на неё, пытаясь поймать и уловить её настроение, и нежно гладил по руке. — Я… — начала было Минако, но тут вскипел чайник. Она встала чтобы налить чай, но Кунсайт остановил её жестом и сам всё сделал. Поставил перед ней чашку, сам сделал глоток напитка и вновь внимательно посмотрел на неё. За чаем она и рассказала ему всё. Уже без слёз и истерик, а как будто пересказала фильм. Но под конец всё-таки не удержалась и расплакалась, вспомнив брезгливый взгляд Ятена и все унижения матери. — Девочка моя, — он взял её руки в свои. — Это больно, я понимаю. Теперь понятно, почему ты была такая настороженная. Я всё понимаю и буду ждать тебя, — он опустил голову и сжал её хрупкие ладони. — Но пока, я думаю, мне стоит уйти. Ей не хотелось, чтобы он уходил, но она не стала ему перечить. Рассказав всё Кунсайту, она будто заново пережила ту грязную историю и ей необходимо было побыть одной, чтобы успокоиться и как можно скорее прийти в себя. Кунсайт понял это раньше неё, потому он оделся и вышел из её квартиры, ещё раз уверив, что всё в порядке. Настолько, насколько это возможно. Она закрыла за ним дверь, легла на кровать, где сегодня могла бы стать самой счастливой вместе с любимым, но из-за своих страхов не смогла. И снова заплакала. Вздрогнула от уведомления: Кунсайт: «Я люблю тебя!» На душе стало теплее.

***

Прошло совсем немного времени, и мягкая поддержка Кунсайта постепенно вытеснила из её сердца остатки страха. Неделя — и воспоминания уже не резали так остро. Вместо них в душе всё чаще появлялась и крепла тихая, но настойчивая жажда быть с ним по-настоящему. Она сама дала ему понять, что готова: кокетливой шуткой, игривым жестом. Кунсайт всё понял. — Ты уверена? — тихо, почти шёпотом спросил Кунсайт, прижимая её ладонь к своей щеке. — Да, — улыбнулась Минако, на этот раз не пряча взгляда. Он замолчал, будто обдумывал что-то, и, наконец, осторожно сказал: — Я знаю одно место… — Место? — приподняла брови Минако. — Лав-отель, — признался он с лёгкой улыбкой, но в его глазах затаилась настороженность. Минако на секунду замерла, а потом упёрла руки в бока и сощурилась: — «Знаешь одно место»? — переспросила она, копируя его интонацию. — Лав-отель? — в её голосе послышалась ревность и гнев. — Что, часто там бываешь, раз так хорошо знаешь? — Да нет же, — Кунсайт осторожно взял её руки в свои. — Ничего такого не было, я никогда не искал случайных связей, да вообще никаких не искал, — он посмотрел на неё слишком значительно, и Минако поняла, что все его слова — правда. — Просто я подумал, — продолжил он, опуская взгляд, но не выпуская её рук, — что в твоей квартире нам могут помешать прошлые воспоминания. Там случился первый триггер, может случиться и второй, а мне хотелось бы, чтобы тебя ничего не огорчало, понимаешь? Минако на миг стало стыдно, что она могла усомниться в нём. От его слов ей стало так спокойно и хорошо, что она согласилась на его предложение, хотя на миг и мелькнула мысль, что они могли бы поехать к нему. Но она тут же себя одёрнула: а вдруг у него проблемы с жильём? Вдруг он живёт не один? Он так желает её комфорта, значит делает всё правильно. Она доверилась ему. — Значит, поехали? — спросил он, протягивая ей руку. — Поехали, — ответила Минако, и сердце её радостно дрогнуло. Лав-отель встретил их мягким светом неоновых огней, которые отражались на блестящей плитке холла. Внутри было тихо и прохладно, в воздухе витал тонкий аромат ванили и лилий. Выбранный номер оказался просторным, с большой кроватью, зеркалом в полный рост, глубокими креслами и ванной, в которую легко можно было погрузиться вдвоём. Лампы давали мягкий золотистый свет, обволакивающий всё вокруг. Минако громко восхищалась от роскошного интерьера, ощущая себя в сказке. Когда дверь за ними закрылась, наступила особенная тишина. Минако шумно сглотнула: всё-таки она немного волновалась. Кунсайт подошёл к ней. Медленно, будто давая время передумать, и, не отводя взгляда, коснулся её лица. Его ладони были жаркими, уверенными, но тем не менее в каждом движении был трепет. Он целовал её так, будто открывал заново, не торопясь, позволяя ей привыкнуть. Пальцы Кунсайта медленно скользили по её волосам, по линии плеч, спускаясь ниже. Он будто читал её дыхание, чувствуя, как она расслабляется. Минако таяла в этих прикосновениях, ощущая, как напряжение уходит с каждой секундой. Кунсайт, почувствовав это, стал настойчивее… Когда их тела слились воедино, она поняла — это не просто физическая близость. Это доверие, обоюдная отдача. Он был внимателен к каждому её движению, ловил малейший вздох, и в его глазах была такая безграничная нежность, что она хотела заплакать от счастья. После они долго лежали, обнявшись. Её ладонь оглаживала его грудь, а он перебирал пальцами её волосы. Минако чувствовала, что время остановилось. Есть только она и Кунсайт, их сбившееся дыхание, уставшие тела и сердцебиение одно на двоих. И в этот момент Минако подумала, что всё сбылось. Всё, о чём она мечтала когда-то с Ятеном. Но теперь это было в тысячу раз лучше — потому что рядом был не холодный заносчивый подонок, а мужчина, который её любит и ценит выше всего. С которым можно быть слабой, на которого можно положиться, с которым она не против прожить всю свою жизнь.

***

Они не стали съезжаться сразу. Кунсайт объяснил это необходимостью закончить «некоторые важные дела», прежде чем разделить с ней быт. Минако не возражала. В глубине души она была уверена — любовь всё покроет. Быть рядом с любимым человеком, чувствовать его тепло, ощущать, как он любит в ответ — это было счастье. Настоящее, живое, глубокое. Такое, что хотелось растворяться, отдавать себя без остатка. Хотелось подчиняться не из страха или слабости, а из трепета и желания быть для него радостью. Пожалуй, это могло сойти за дикость в этом лицемерном циничном мире, в котором им приходилось жить. В пошатнувшемся мироздании давно стёрлись понятия о чести, верности, настоящей любви. Минако хотелось прокричать на весь свет, что в любое время найдётся место искренности и чистоте. Она всю жизнь верила в это. Мир пытался жестоко убедить в обратном, но что-то свыше утвердило её идеалы. Влюблённые и счастливые, они продолжали видеться так часто, как позволяли обстоятельства: ходили по выставкам, фестивалям, выбирались в кафе. Но теперь их отношения изменились — телесная близость внесла в них новую глубину и свои собственные законы. Кунсайт всё чаще оказывался в её квартире: сначала будто случайно, по пути, а потом это стало привычным. Они подолгу разговаривали, он охотно помогал по мелочам, вместе готовили ужин, а потом делили его за тесным столиком, наслаждаясь простыми минутами уюта. И всё же их встречи у неё дома чаще всего имели один и тот же финал: жаркая близость, несколько блаженных минут после, его виноватый взгляд и… и он уходил к себе, оставляя её одну. Лишь изредка судьба была благосклонна, и Кунсайт оставался на ночь. Минако старалась не придавать этому значения — он ведь занятой человек, работа требует его времени. Но всё же каждый раз, когда за ним захлопывалась дверь, в груди появлялась тяжесть. Артемис, её верный кот, тёрся о ноги, словно понимая, как ей тоскливо, но одиночество от этого не становилось менее ощутимым. Когда Кунсайт оставался, они нежились под одеялом, обнимались, шептались… Но такие ночи были редкостью. Минако продолжала убеждать себя, что это временно. Всё наладится. Он просто занят. Приближался её день рождения. Она была в приподнятом настроении и ждала. Не столько подарка, сколько его. Его внимания, времени, улыбки. Весь день витала в облаках, думая, как он её поздравит. Однако за целый день не пришло ни сообщения, ни звонка. Волнение сменилось тревогой, потом горечью. В порыве решимости она поехала к нему в офис. Благо, знала адрес, выпросила заранее на всякий случай. И вот, несколько остановок метро, пара кварталов, вот она уже увидела нужное здание и почти ринулась к нему, но вдруг резко остановилась. Входная дверь распахнулась, и оттуда вышел Кунсайт. Не один. Рядом с ним шла эффектная женщина с рыжими волосами и вызывающим макияжем. Её смех звучал приторно и жеманно, а наряд с глубоким вырезом как будто нарочно кричал о доступности. Кунсайт что-то говорил ей, смеялся, вёл её под руку — всё это выглядело слишком интимно. Он проводил её до машины, помог сесть, бережно придерживая за локоть… Только когда её блестящий автомобиль скрылся за углом, он заметил Минако. Она стояла с растрепавшимися от быстрой ходьбы волосами, взмыленная и уставшая. Совсем не похожая на именинницу. А ещё она была злая. Никогда не ревновала, а теперь внутри у неё всё горело ощутимым огнём. Хотелось рвать, метать, кромсать на куски неважно что, хотелось кричать до срыва голоса. Она не знала, что можно так ревновать. А он подошёл к ней как ни в чём не бывало. — Мина? Что ты здесь делаешь? — Кунсайт чмокнул её в щеку. — С днём рождения! — Тебя жду, — сдержанно, почти шёпотом ответила она. — Целый день жду, пока ты тут со всякими прошмандовками налюбезничаешься, — подняла на него взгляд полный ненависти, казалось, что её голубые глаза метают искры. Он отстранился, нахмурился: — Берилл? — Кунсайт коротко посмеялся. — Это моя старая знакомая и частая клиентка. Тебе нечего беспокоиться, чего ты завелась? — он взял было её руку, но Мина зло одёрнула ее. Кунсайт посерьёзнел. — Я же сказал, что люблю только тебя. С того момента ничего не изменилось. Зря ты так… — Зря? — её голос дрожал от гнева. — Я весь день думала о тебе, надеялась, что хоть в этот день ты будешь со мной, а ты!.. — Минако, — в его голосе послышалась жёсткость, — прекрати. Я действительно был занят. Хотел заехать к тебе после встречи. Ничего такого между нами не было. — А я тебе не верю! Слёзы застилали ей глаза, в груди жгло. Её ревность была почти осязаемой, разъедающей изнутри. Однако, он всё же смог успокоить её. Нежно, терпеливо, так, как умел только он. Но в ресторане она сидела притихшая, улыбалась через силу, безучастно смотрела в тарелку, хотя и проголодалась за день. Подаренные серьги в бархатной коробочке были прекрасны, но абсолютно не тронули её. Она надела их только однажды и больше не смогла — они напоминали о разочаровании, не совсем подходили к её стилю и, если честно, были тяжеловаты для её ушей. Этот день рождения она предпочла бы забыть, вычеркнуть из жизни. Столько надеялась, ждала, мечтала и… В голове стояли образы: вот Кунсайт и эта рыжая шлюшка обнимаются, весело хихикают, он берёт её когтистую лапку в свою руку… Это было невыносимо. Она физически ощущала свою ревность и обиду: сильный жар и желание плакать от любого воспоминания. Предложения о совместной жизни так и не последовало. Пока это не тревожило остро, но где-то глубоко в душе царапало. Больно было провожать его до двери, наблюдать, как он уходит и снова оставаться одной. Но Минако всё прощала. Любовь всё покроет. Ведь он же… он же любит её. Правда?

***

Рождество и Новый год они встретили вместе. У Минако дома. Кунсайт пришёл с клубничным тортом в праздничной коробке и пакетом ярко-оранжевых мандаринов, от которых по комнате сразу разлился аромат праздника. Он принёс ей в подарок изящный браслет с синими камнями и брошь в форме скрипичного ключа — тонкий намёк на её музыкальную натуру. Заодно решили отметить и день рождения Кунсайта. Минако приготовила для него связанный собственными руками шарф. Вязала очень долго — постоянно путалась с рядами — но хотела непременно связать шарф сама. Уж Артемис и наигрался с клубком тёмно-серой пряжи, пока его незадачливая хозяйка боролась с петлями. Но она сделала это. Вышло немного кривовато на концах, но в принципе неплохо. Получив свой рождественский подарок, она хитро сощурилась и вручила ему ответный. — С днём рождения! Расти большим и умным! Он рассмеялся, с интересом развернул подарок и замотался в шарф как ребёнок по самый нос. — Ну что, мне идёт? Минако в ответ только рассмеялась: настолько потешен был его вид. — Красота, — резюмировал Кунсайт, оценив теплоту шарфа, — то, что надо. Не люблю мёрзнуть. Спасибо, любимая. Это лучший подарок! — и поцеловал её с той нежностью, от которой Минако таяла, словно снежинка на горячей ладони. Она смущённо улыбнулась, отступила и, потянув его за руку, сказала: — Ну, идём. Угощения сами себя не приготовят! Дальше всё шло само собой, будто они всегда жили вместе. Они готовили, подшучивая друг над другом, ели прямо с одной тарелки, танцевали между плитой и столом, целовались под ёлочными гирляндами. Потом достали настольные игры, спорили из-за правил, хохотали, смотрели старые фильмы, а под утро уснули обнявшись, до одури счастливые. Сил встать и встретить первый рассвет в новом году у влюблённых совсем не осталось. Минако, следуя традиции, поставила несколько будильников, но потом сама же выключила все до единого. Ей не хотелось прерывать сон с любимым, да и Кунсайт вряд ли бы выбрал между продуваемой всеми ветрами крышей и объятиями с любимой девушкой в тёплой постели первое. Это были, пожалуй, самые счастливые праздники в её жизни. Может, в детстве тоже случались хорошие дни, но память о них давно стёрлась, как рисунок на запотевшем стекле. А в юности она видела только мать со скорбно сжатыми губами, которая готовила угощения только чтобы почтить традиции. А потом Минако съехала и праздновала все красные дни календаря одна. Больше по привычке, чем для удовольствия. Усаги всегда отмечала Рождество с семьёй: шумно, весело, с лимонными пирогами госпожи Цукино. Домашняя девочка. Она звала к себе и Минако, но та всякий раз отказывалась: не хотела вторгаться, заставлять людей подбирать слова. Всё таки это семейный праздник. Но теперь… Это было просто невероятно: он рядом. Любимый и любящий, тёплый, самый лучший на свете. Минако выключила последний будильник и снова юркнула под одеяло в жаркие объятия Кунсайта. Этот день скорее всего будет вспоминаться ею как доказательство, что счастье однозначно существует. Минако заснула с этой мыслью, уткнувшись в грудь самого дорогого ей человека. Но совсем скоро ленивую праздность вновь сменила рутина: работа, дом, одиночество. Краткие встречи, объятия наспех, тёплые, но редкие слова. Она осторожно намекала, что хочет большего: быть рядом каждый вечер, засыпать и просыпаться вместе. Ведь им вместе так хорошо… Он говорил, что тоже этого хочет, но «ещё не время». Что-то сдерживало его. Что-то, о чём он не говорил. Минако терпела. Любила. Благодарила судьбу за каждую встречу, уговаривала себя радоваться даже редким моментам. Ведь счастье — в мелочах… Но она чувствовала, что внутри неё начинала расти пустота.

***

Летом им удалось вырваться на Окинаву. Всего на четыре дня, но эти дни стали настоящим островом счастья в бесконечном море будней. Они купались в тёплом океане, ныряли с масками среди коралловых рифов, гладили разноцветных рыб, словно оживших с картинок в детских энциклопедий. Ходили на экскурсии по старинным крепостям Рюкю, забирались на смотровые площадки, откуда Окинава открывалась во всей своей изумрудно-лазурной красоте. Они ели мороженое из пурпурного батата, смеялись, пробуя местные деликатесы, грелись под солнцем, наслаждались друг другом и забывали обо всём на свете. Вечерами, держась за руки, они бродили вдоль пляжа, слушали, как волны набегают на песок, и смотрели на звёзды, такие яркие и близкие в тропическом небе. После бесконечного марафона проектов и мелких поручений, которыми оба были завалены в последнее время, отдых ощущался сущим волшебством — вот так просто быть рядом, неразлучно. Без спешки, без чужих глаз, без разговоров о работе и проблемах. Только он и она. Только тёплый ветер, пальмы, солёный воздух и безмятежность. Ей хотелось, чтобы это длилось вечно, но… Но всё хорошее имеет свой срок. С Кунсайтом Минако поняла это особенно остро. Казалось, они только успели распаковать чемоданы и разложить по полкам пляжные костюмы, как уже нужно было собираться обратно. Взлетающий самолёт оставил за собой не только полоску в небе, но и щемящую тоску по этим мимолётным, почти сказочным дням. И снова будни. Минако казалось, что она начинает сходить с ума. Иногда её посещали мысли, что без Кунсайта её жизнь была не такая яркая, но зато стабильная. Без этих бесконечных эмоциональных качелей, без слёз обиды. Как там у классиков: пусть одинокая жизнь приносит мало радостей, зато в ней нет и невыносимых горестей. Как точно подмечено. Кунсайт давал ей много хорошего, но за это как будто надо было платить плохим. И всё же ради него она могла терпеть и терпеть. Закрывать за ним дверь и оставаться наедине со звенящей тишиной, изредка нарушаемой вознёй кота. Бесцельно бродить по квартире, перебирать вещи, придумывать мелкие заботы лишь бы чем-то занять мысли. Засыпать одной, просыпаться одной, быть одной день за днём, ожидая, когда он сможет вырваться. Ради светлого будущего. Но иногда она не выдерживала и закатывала скандалы. — Я тебе не нужна? Так и скажи прямо — не нужна! Кунсайт не оставался в долгу и тоже высказывал своё недовольство: — Да сколько можно? Я же миллион раз говорил, что люблю тебя, что ты нужна мне! Хватит городить чепуху! Ссоры вспыхивали внезапно, иногда оставляя их в холодной обиде на несколько дней. Однако всякий раз, несмотря на колкие слова, они возвращались друг к другу. Минако была злопамятной. Помнила каждую стычку, каждую перепалку, но всё же эти воспоминания тонули в море её любви. Кунсайт тоже не был безгрешен. Его одолевала безумная ревность: каждый мужской взгляд в сторону Минако вызывал в нём раздражение и собственническое желание приковать любимую к себе. — Ты моя! — с жаром произносил он, притягивая её к груди. — Моя! Не хочу, чтобы кто-то ещё смотрел на тебя! По началу она смеялась, но порой подобные выходки доходили до абсурда. Он повторял это так часто, что в один из дней Минако не выдержала и язвительно парировала: — Я не твоя. Где документ, подтверждающий это? Мы друг другу никто! В этот раз обиделся Кунсайт. Вернее не то чтобы обиделся, но она поняла, что её высказывание больно его ранило. Минако тут же пожалела о сказанном. Поспешила объяснить, что имела в виду лишь формальность, что юридически они пока действительно никто друг другу. Но рана уже была нанесена. Кунсайт не закатил скандала, не кричал, но надолго запомнил её слова. Он тоже был злопамятным. Но как бы не вспыхивали эти бури, они неизменно утихали. Прохлада между ними держалась недолго — слишком сильным было притяжение. Стоило лишь взглянуть друг другу в глаза, и холод таял. Эти стычки не разрушали, а закаляли: каждой паре нужно пройти через острые углы, чтобы нащупать баланс и научиться беречь друг друга. Не смотря на всё, Минако никогда не слышала от Кунсайта оскорблений или унижений в свой адрес. Негодование, возмущение на конкретную ситуацию, но ни одного дурного слова в её сторону. Она с грустью вспоминала каждую их встречу и безумно скучала. Стыдилась своего поведения на некоторых свиданиях. С ним было хорошо, но она понимала, что он скоро уйдёт, и магия единения пропадала. Минако уходила в себя, замолкала. Кунсайт спрашивал что с ней, а она начинала злиться то ли на него, то ли на себя. На него, что уйдёт. На себя, что тратит драгоценные минуты на обиду, вместо того чтобы наслаждаться моментом, жить здесь и сейчас. Но эта наука слишком сложна для неё. Кунсайт утешал как мог, но после всё равно уходил. Присылал спустя время неизменное: «Скучаю, люблю». Значит и он скучал? Почему тогда он не может сделать её и себя счастливыми? В чём проблема? В финансах? Но она не просит много, она вообще ничего не просит. Да и их совместного бюджета хватило бы с лихвой. В жилплощади? Они могли бы прекрасно жить в её маленькой квартирке. Разве им много надо? Он проверяет свои чувства? Неужели он до сих пор не понял, что они — как будто часть одного организма? Какие сомнения? Если честно, сомнения поселились именно у Минако. Она была уверена, что это первый и последний человек, который ей подходит и кого она действительно любит. Никого никогда не любила, а его — безоговорочно. Сомнения были в его любви. И именно из-за того, что он держал её в подвешенном состоянии. Если бы он сказал чётко и ясно: «Будь моей навсегда», она бы не колебалась. А сейчас её душа находилась в раздрае. Надо ли тогда это всё? Может ей стоит жить самой, развиваться и строить свою жизнь, а Кунсайта воспринимать просто как приятный бонус, который появляется в конце уровня? Это было до ужаса рационально и до безобразия неправильно. Минако хотела любви, хотела дарить её и получать взамен. Ей было больно быть одной. — Усаги, — плакала Минако подруге в телефон. — Я устала. Они с подругой стали реже видеться. У Цукино тоже появился кавалер. Тоже старше её и тоже занятой. Но он находил время на Усаги. Она переехала к нему, и оба были счастливы, а Минако была счастлива за них. — Мина-чан, не плачь… — утешала её подруга. — Вдруг он медлит, потому что обручальное кольцо, которое он для тебя присмотрел, ещё не готово у лучшего ювелира мира? Милая Усаги. Добрая, наивная и любящая. Она всегда могла поддержать и утешить. От разговора с подругой стало проще. Слёзы высохли, и Минако на время успокоилась. Если он ждёт, значит так надо. Она не будет его торопить. Даже просто из гордости не будет. Сколько можно выпрашивать? Она сильная и справится. Да, она верит ему и любит, но не будет прозябать всю жизнь в ожидании. Будет жить свою лучшую жизнь. Любит — пусть докажет. Не любит — значит, не её человек. Но пока… пока она всё ещё верила. Потому что если не верить, то зачем вообще всё это?

***

На свой следующий день рождения Минако не ждала чудес. Но именно в такие моменты судьба любит делать особые подарки. Кунсайт пришёл поздно, после работы. Уставший, слегка всклокоченный, но с глазами, в которых пылал огонь любви. В его руках был большой букет — двадцать пять оранжевых роз. Цвет яркий, солнечный, дерзкий, её любимый. Она не говорила ему об этом: он догадался, почувствовал. Двадцать пять пышных роз, символ её двадцати пяти лет. Минако застыла. Несколько мгновений стояла молча, не дыша, будто боясь спугнуть это внезапное чудо. Обычно Кунсайт не дарил цветов. Он был прагматиком до мозга костей. Его подарки чаще всего были полезные, практичные, иногда дорогие, но почти никогда — романтичные. А тут… — Видимо, стоило дарить тебе цветы чаще… Прости. Я идиот, — пробормотал он неловко, немного растерянный от её реакции. — Это… прекрасно. Они — прекрасны, — прошептала Минако, едва дотрагиваясь до лепестков. — Прекрасна здесь только ты, — мягко возразил он, потянувшись было забрать букет, чтобы помочь ей поставить его в воду. Но она не отдала. Как ребёнок, не желающий выпускать из рук своё сокровище, Минако с розами в руках обошла весь дом, пока наконец не нашла вазу и не наполнила её водой, так и не выпустив цветов. Он смотрел на неё с тихим восхищением, открывая в ней новую грань характера. После ужина, который они готовили вместе — так, как хотела Минако: без ресторанов, без лишнего внимания, — Кунсайт протянул ей бархатную коробочку. Внутри была тонкая золотая цепочка с подвеской в форме сердца. — Можно? — с радостью в голосе спросила она. — Нужно. Он аккуратно откинул с её плеч тяжёлые, золотистые волосы и застегнул цепочку. Делал он всё это так осторожно и трепетно, словно совершал священный обряд. Минако подошла к зеркалу, долго смотрела на отражение, на блестящий кулон у себя на шее… Потом обернулась и с чувством поцеловала любимого. Вскоре на ней осталась лишь эта цепочка. Кунсайт остался на ночь. А потом и на весь следующий день. У него не было срочных дел, и Минако тоже взяла выходной. Это был один из тех редких дней, когда можно было просто жить, без спешки и суеты. Смотреть фильмы, готовить вместе обед, праздно валяться в кровати без оглядки на время. Простые мелочи, но рядом с ним они наполнялись особым смыслом. Потому что он и был смыслом. Да, она сможет жить без него. Научилась, приспособилась. Даже освоила мелкий ремонт и перестановку мебели. Но с ним всё становилось другим, цветным, ярким, осмысленным. И она знала — он чувствует то же самое. Это ли не счастье: взаимная искренняя любовь? Когда начало вечереть, Кунсайт встал, надел часы, проверил телефон. — Ну что ж… пора мне. — Может, ещё останешься? — Минако подошла к нему, трогательно прижалась, обняла со спины. — Привези сменные вещи и возвращайся. — Нет, девочка моя. Надо доделать одну вещь по проекту. — Хорошо… — сказала она тихо, уже без надежды в голосе. Знала — уговаривать бесполезно. Он обернулся, успокаивающе обнял её в ответ, погладил по волосам. — Мы будем вместе. Обещаю. Она слышала это сотни раз. Каждый раз верила, и каждый раз её сердце ломалось от нового ожидания. В тот вечер она не сдержалась. Нервно вырвалась из объятий. — Не верю! Не верю я тебе! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Играешь мной, как игрушкой! Я тебе не нужна, да?! Просто развлекаешься! — она закрыла лицо ладонями и заплакала от обиды. Горько и обречённо. В изнеможении рухнула на краешек дивана. Кунсайт медленно опустился на колени напротив. Осторожно отнял её руки от лица. — Мина… девочка моя. Потерпи ещё немного. Я прошу тебя. Ты станешь моей женой. Но не сейчас. — Почему?! — слёзы текли по её пылающим щекам. — В чём проблема?! Деньги? Квартира?.. В конце концов можно просто съехаться без свадьбы! Ответь мне: в чём проблема? Он молча покачал головой. Произнёс значимо и веско: — Во мне. Прозвучало это слишком серьёзно, чтобы она не замерла. — Милая, это слишком важная тема, чтобы говорить сейчас. Но ты должна знать… Я люблю тебя. Только тебя. Ты не просто моя любовь, а воздух. Только рядом с тобой я по-настоящему живу, только с тобой чувствую себя нужным. Веришь ты мне или нет, но ты — моя первая и единственная. У меня не было никого до тебя. И, поверь, не будет после. Разве можно променять идеал на дешёвку? Минако отвела всё ещё потухший взгляд в сторону. Кунсайт видел её неверие, его терзал поникший вид любимой, и он продолжил попытку достучаться до её израненного сердца: — Любимая моя… Я не смогу тебя разлюбить. Никогда. Один твой запах сводит меня с ума. Без него я уже не смогу дышать. Я стал наркоманом, милая… — голос его был чуть хриплым, ему было нелегко подбирать слова. Он гладил её руки. Медленно, бережно. — Прости меня… Но пока — только так. Минако больше не плакала. Слёзы высохли, но в глазах всё равно осталась боль. Та, что копится месяцами и не проходит от одного признания, даже самого искреннего. Она кивнула. Почти незаметно. Кунсайту было трудно уйти. Это было видно даже по тому, как он собирал вещи: неторопливо, будто пытаясь оттянуть момент. Он снова и снова оглядывался — на неё, на незаправленную кровать, на вазу с розами. А за окном уже сгустились сумерки, и в комнате стало совсем темно. Они не зажигали свет, а вели беседу в темноте, где только цветы, стоявшие на столе, светились как бы сами по себе — ярко-оранжевые, как отблеск заката, как дыхание давно окончившегося лета. И в этом полумраке, наполненном благоуханием самых прекрасных цветов, в тишине, нарушаемой лишь вознёй Артемиса, она вновь осталась одна. Но с ощущением, что ещё не всё кончено. Пока. Раздался телефонный звонок. Мать. Как только Минако съехала, она постаралась по максимуму сократить с ней общение. Ей хватило тех лет, когда она выслушивала какая она плохая дочь, шалава, чуть ли не проститутка, как у неё всё будет плохо в жизни, потому что однажды она оступилась и не послушала мать. Та и сама звонила редко, сугубо по делу, но даже в таких коротких деловых разговорах умела довести Минако до слёз. В этот раз она позвонила конечно же не для того, чтобы поздравить с днём рождения. — Совсем забыла про меня, да? Счастлива без матери? Минако решила пропускать всё мимо ушей: — Добрый вечер. Я очень много работаю, ни на что не хватает времени. Мать ехидно усмехнулась: — На твоего уголовника же хватает. — Кунсайт. Его зовут Кунсайт. — Да плевала я на него имя. Очередной экземпляр. Поматросит и бросит, если не убьёт. Такие как он и не на такое горазды. Минако уже успела миллион раз пожалеть, что однажды в порыве хорошего настроения поделилась с матерью, что нашла хорошего человека, даже фотографию показала. С тех пор она то и дело выслушивала какой же Кунсайт мерзавец даже на вид. — Прекрати. Он добрый и любящий. — Почему не женится? Ах да, такие и не будут жениться. У них в каждом районе по такой шлюшке как ты и они уделяют каждой какое-то время. Какая же ты дурочка, Минако. Так всю жизнь и проживёшь, ублажая криминального казанову и состаришься в одиночестве. Ко мне даже не думай прибегать плакаться. — Не волнуйся, не прибегу, — в голосе Минако были одновременно и сталь и слёзы. — К тебе, уж точно. — Ах, ну да. Побежишь к своей подружке. Два сапога пара, две недалёкие блондинки… Минако со злостью оборвала звонок и отбросила телефон подальше от себя. Она разрыдалась. Зачем она вообще позвонила, для чего?! Это было больно и обидно. Она давно смирилась, что мать смешивает её с грязью, но никак не могла привыкнуть к тому, что она измывается над Кунсайтом. Наверное потому, что сама не была уверена в нём на все сто процентов… Она верила, любила, но отсутствие предложения и в самом деле нагоняло тоску. После Ятена она никому не верила, но встретив Кунсайта поняла, что любовь существует. Не сразу, спустя достаточно большое количество времени, но осознала всем своим существом — любовь есть. Бескорыстная и чистая. Но получая отказ раз за разом, она понемногу теряла эту уверенность. А мать добила её сегодня, разворошив все больные воспоминания. Та рыжая размалёванная потаскуха, с которой он так любезничал… А сколько ещё таких, быть может, у него есть? И каждой он льёт в уши слова вечной любви, и от каждой получает ответное чувство? Вспомнился отец. Каким он был заботливым, любящим. Приходя после работы, он неизменно целовал маму, а потом и маленькую Мину. После много шутил, рассказывал о делах на работе, искренне интересовался проблемами «своих дорогих девочек». После ужина он возился с дочкой, они вместе рисовали, пели, делали поделки, танцевали. С отцом всегда было весело и легко: он умел поднять настроение, выслушать, рассказать анекдот. У него была хорошая, добрая улыбка. Он так часто улыбался, что от этого появились морщинки вокруг глаз, которые она любила разглядывать, целуя его в плохо выбритые щёки. Минако и предположить не могла, что на самом деле у отца уже как два года есть другая женщина. Молодая, красивая, ухоженная. Впрочем, и мать не догадывалась, пока сам отец не рассказал ей, что нашёл свою истинную любовь и не может больше жить без своей Мидори. А Минако с матерью? Ну, как-нибудь переживут. Кто они такие, чтобы стоять между им и его великой любовью? И неважно, что матери пришлось в скором времени искать работу, договариваться на счёт садика, а потом школы и пахать на нескольких работах, чтобы прокормиться. А он тем временем жил в своё удовольствие рядом с красивой, необременённой обязанностями молодой женщиной. Вот такая вот лживая человеческая природа: любить одних, врать другим и в конце концов жить свою лучшую жизнь без какого-либо чувства вины. Тут же Минако возразила себе, что Кунсайт не такой. Сердце подсказывало ей, что он на самом деле верный и действительно любит только её, но какая-то часть затуманенного разума твердила, что он её обманывает и после встреч с ней едет к другим девушкам. Минако ещё долго плакала и не могла успокоиться. Разговор с матерью полностью выбил её из колеи. Еле-еле уснула, хотя и во сне не получила покоя. Сны были тревожные: с изменами Кунсайта, с его холодностью. Самым жутким кошмаром оказался сон, где Кунсайт убивал её, медленно, со вкусом. А потом громко смеялся над её трупом, обнимая ту самую рыжую стерву. Минако проснулась утром с больной головой и опухшим лицом. На работе все спрашивали что с ней, но она отмалчивалась. Отмалчивалась она и с Кунсайтом, не отвечав на его СМС и звонки. Такое уже бывало, когда она обижалась и на день замолкала. Детское глупое поведение, инфантильная защита: вместо того чтобы прямо сказать о боли, уходить в молчание, проверяя его любовь. Но в этот раз… в этот раз ей вообще не хотелось говорить с ним. Он мог бы приехать. Хотя бы появиться, заглянуть, попытаться поговорить лично. Но не приехал — проект. Да, она знала, что работа — это святое, но ей хотелось эгоистичного чуда: чтобы он всё бросил и просто пришёл. Ради неё. Глупо. Безумно глупо. Но она была сломана. Сомнение точило изнутри, и ей были нужны живые и явные доказательства. Факты, что он — её. Пока же всё, что у неё было — это одиночество, изболевшееся сердце и зловонное эхо материнского голоса в голове. Конечно, она ответила ему спустя время, конечно же сказала, что всё хорошо. Но он понял, что не хорошо. Подвешенное состояние по капле убивало Минако и спустя время она стала напоминать тень себя. Но ведь в сущности всё действительно прекрасно! У неё есть дом, работа по профилю, верная подруга, каких ещё поискать. Есть и любимый человек, рядом с которым мир приобретает краски. А то, что при прощании с ним у Минако разрывается сердце, так это пустяки. Это временно. Однажды что-то закончится: ситуация или сердце. Усаги, зная о её переживаниях, нередко удивлялась силе и стойкости Минако. А она улыбалась в ответ, ей было лестно это слышать, но в глубине души было чёткое понимание: вся её «стойкость» — лишь маска, блестящая броня, скрывающая израненное, и всё ещё кровоточащее сердце. Она искренне старалась держаться. Делала вид, что не думает о том, что родной отец с лёгкостью вычеркнул её из своей жизни, даже не попытался связаться с ней спустя годы. А вот Минако нашла его страницу в сети. Акио Айно. Всё та же искренняя улыбка, которую он теперь дарил другой семье. Та самая женщина, ради которой он ушёл, родила ему дочь. На фотографиях сияли счастливый отец с женой красавицей и их прекрасная девочка. Он путешествует с новой семьёй, дарит тепло и заботу другому ребёнку, удачному. А её, Минако, будто никогда и не было в его жизни. Будто она умерла, когда он закрыл дверь их дома. Ятена она вспоминала всё реже. Он был как яд, который однажды попал в кровь и навсегда отравил её веру в любовь. Воспользовался её доверием, душой и телом… Она уже почти приняла это как данность: она не из тех, кого выбирают. Ятен теперь звезда, который записывает с братьями который по счёту альбом, блистает на сцене в свете софитов с сексапильными танцовщицами и яркими фанатками. Так смешно, что когда-то она верила, что у них могло бы что-то получиться. Кто она и кто он? Мать. Её она понимала и не понимала одновременно. Женщина, изъеденная злобой и горечью, не могла обрушить всю ненависть на изменника-мужа и нашла утешение в измывании над дочерью. Сначала это почти совсем не проявлялось, но чем взрослее становилась Минако, тем сильнее становилась и желчь матери. Пусковым моментом стала история с Ятеном. Минако стала удобной мишенью, живым напоминанием о предательстве и идеальным козлом отпущения. Каждое оскорбление, каждый упрёк были на самом деле адресованы бывшему супругу, но доставались ей. Наверное, после всех раздоров с Минако, мать чувствовала себя хоть немного отомщённой, мол: «Вот так, дорогой. Уничтожу твоего ребёнка. Не физически, так морально, до основания». И только в Кунсайте Минако видела спасение. Он был для неё не просто любимым человеком — он был доказательством того, что она имеет право жить, что её существование не случайность и не ошибка. С ним она впервые чувствовала себя нужной без условий, без «но», нужной целиком, без остатка. В Усаги она тоже находила поддержку, но у подруги была своя жизнь, своя дорога. А с ним можно было построить настоящую счастливую семью. Как на картинках в социальных сетях. Нет, в сто раз лучше! Но Кунсайт уходил. Уходил снова и снова. «Что если он не вернётся? Что если он бросит?» Этот страх преследовал её каждую минуту одиночества, и она не могла изгнать его. Ведь уже были похожие сценарии: отец ушёл и не вернулся, Ятен бросил и забыл, мать предала и сломала. А что, если и Кунсайт?.. Она продолжала исправно проживать отсчитанное ей время. Вставала точно по будильнику, пять раз в неделю ездила на работу, а в выходные отсыпалась и приводила дом в порядок. Изредка встречалась с Усаги, стараясь не грузить подругу своими переживаниями. Минако знала что услышит в ответ. Неизменно мягкое: «всему своё время». Она искренне радовалась помолвке Цукино с её ухажёром, с интересом слушала мечты о будущей свадьбе: ресторан, платье, туфли, фата. Но после прощания всё нутро Минако начинала жечь пустота. Она привыкла к ней. Как привыкла и к ощущению, что не живёт на этом свете, а стоит на одном месте, врастая в стылую почву. На паузе. Без движения, выбора, только в вязком ожидании, которое цементирует её душу. Все вокруг идут дальше, суетятся. Их жизнь кипит, становится насыщеннее, наполняется моментами, ощущениями. Отношения перерастают в семью, в дом, в корни. Её же существование напоминало полужизнь. Никакого «да» и никакого «нет» — только «подожди ещё немного». Это слово «немного» сжигало все мечты и надежды получше любого огня. Огонь более милосердный — он приносит боль. Ожидание оказалось куда жёстче. Боль кричащая, осязаемая, её смогут распознать и успокоить. Ожидание — это немая холера, невидимый вирус, испепеляющий и беспринципный. Ведь со стороны жизнь на долгой паузе — не трагедия. Не смерть, не болезнь, не потеря дома, не разрушенная судьба — ничего такого, чему можно было посочувствовать. Это вроде бы мелочь, что-то несерьёзное. Жизнь на паузе, да. Ну и что такого? У некоторых нищета, разводы, похороны, предательства. А здесь? Просто отсутствие шага. Промежуток между «вот-вот» и «никогда». Поэтому и говорить об этом несколько стыдно, будто несоразмерно. Это пустяк, который можно перетерпеть. «Подожди ещё немного», «всё придёт» — так легко произносить эти слова, когда не живёшь внутри этого замороженного времени. Но они не знают, что ожидание, растянутое до бесконечности, превращается в пытку. Что оно стирает внутренние опоры гораздо сильнее, чем любая боль. Потому что нет ни начала, ни конца, а только тихое, непризнанное обескровливание жизни. Каждый день проживается как бы в кредит, ради будущего, которое всё не наступает. И с каждым ушедшим днём сильнее кажется, что этого будущего, возможно, никогда и не будет. Когда-то это ожидание было надеждой, линией горизонта, за которой должно было начаться «настоящее потом». Но горизонт растворился, а шаг вперёд так и не был сделан. Иногда, уже ночью, лёжа в темноте, Минако понимала: она уже давно живёт не жизнью, а набившим оскомину ожиданием. Словно всё настоящее отложено «на потом», и она лишь терпеливо ждёт знака, что движение всё-таки есть, что она не стоит на месте зря. Устала быть «почти». Почти невестой. Почти семьёй. Почти в будущем. Она не понимала что именно погибало в ней: надежда… или она сама. В самые тёмные часы, ей приходила тихая, пугающе спокойная мысль: «Может, было бы проще, если бы он просто ушёл…» Не потому что она хотела его потерять — нет. Просто подвешенность выматывает сильнее утраты. Потеря — это событие. А ожидание — мучение, понятное лишь ей одной. И всё-таки будущее было обещано, и она держалась за это обещание не руками — нервами, остатками веры. Привычкой надеяться назло обессиленности. Со временем родился новый страх: не тот, что Кунсайт так и не позовёт её, а что когда наконец позовёт — внутри уже не останется сил радоваться. Внутри будет только истончившаяся тень, дожившая до финиша по инерции. А когда? Этот вопрос бил больнее всего, и она пряталась от него в частых переработках, дополнительных проектах, бытовых обязанностях, книгах. Со студенческой поры уяснила, что паузы для размышлений надо как можно плотнее забивать делами. Неважно какими: физическими, умственными, главное — чтобы не оставалось сил думать. Терзать тело, дабы поберечь душу. А насколько её хватит в таком темпе не знал никто, даже она сама.

***

И вот — её двадцать шестой день рождения. Двадцать шесть. Уже не девочка, но и не совсем взрослая женщина. Возраст, в котором вроде бы нужно уже многое успеть, а она, казалось, всё ещё стояла на месте. Ни семьи, ни ясности, ни внутреннего покоя. Этот прошедший год стал для неё тяжелым и переломным. Долго, почти мучительно, она вынашивала одно-единственное решение: если в этот день он не предпримет никаких попыток, то всё. Это конец. Она устала от этого. За год, конечно, кое-что изменилось. Как минимум, она впервые побывала у него дома. Простой холостяцкий интерьер, немного чужой и холодный. Пока он занимался чем-то в другой комнате, она окидывала взглядом гостиную и машинально представляла как бы расставила мебель, какие шторы повесила, где бы обустроила своё рабочее место. Ей не хотелось уходить. Она хотела остаться. И не на вечер, а навсегда, но почувствовала, что нельзя. Пока нельзя. Это был дьявольский бесконечный круг страданий, и она созрела разрубить его. Если он ничего не сделает, то сделает она — расстанется с ним навсегда. Её жизнь снова станет ровной, однообразной, но зато предсказуемой и без ложных надежд. Да, будет безумно больно. Но боль для неё не новость. Столько лет она справлялась — справится и теперь. Пусть он живёт как знает, пусть делает что хочет. Она не будет ни о чем спрашивать, а просто уйдёт. Минако не говорила ему, что сегодняшний день — его последний шанс, но для себя решила твёрдо — это последняя черта. Она потянулась и резко встала с постели. Утренняя прохлада здорово освежала, поэтому Минако решила как можно скорее выйти из тёплого плена кровати и начать новый день бодро. Быстро заправила постель, покормила Артемиса и пошла в ванную. Но как бы она хотела не концентрироваться на плохом, неудача ждала её уже на этапе умывания: закончился её любимый гель с ароматом юдзу. Мелочь, а неприятно. Как ни берегла его, ни использовала по капле — закончился в самый неподходящий момент. Ну и всё равно. Минако просто сполоснула лицо холодной водой и взглянула в зеркало. На неё смотрела уставшая девушка с копной золотистых волос. По щекам стекали струйки воды. В слегка потускневших голубых глазах крепла решимость. У них осталось шестнадцать часов… Настроение плавно подходило к нулю. Минако без особого аппетита, кое-как позавтракала. Просто потому что по утрам надо завтракать. Сгребла в раковину грязную посуду, выпила пригоршню витаминов, погладила кота и пошла одеваться. Посмотрев прогноз погоды, она поморщилась и надела то же, что и вчера: джинсы и тёплый свитер. Несколько раз провела расчёской по спутанным волосам. Думала подвязать пряди лентой, но вспомнила, что та давно потеряла приличный вид. Покидав в рюкзак разную нужную мелочь, она надела пальто, замотала горло шарфом и вышла из дома. Когда ехала в битком забитом метро, то поймала себя на мысли, что всё повторится, как всегда: никто не вспомнит с утра о её дне рождения, только к обеду кто-то неловко воскликнет: «Ой, прости, совсем вылетело из головы!». Она не была в претензиях. Даже наоборот — ей хотелось, чтобы про неё сегодня вообще забыли. Обычный серый день, по какому-то праву состаривший её на целый год. Однако, едва она вошла в офис, как все головы коллег повернулись к ней: — С днём рождения, мисс Айно! — хором прокричали они. — Спасибо… — Минако застыла на месте, сбитая с толку таким горячим приёмом. — Желаем вам всего самого-самого! — улыбнулась резвая Хироми, а потом добавила с лукавством: — А для вас тут кое-что есть… — Для меня? — она обернулась к своему столу и ахнула. На столе стояла большая плетёная корзина, полная мелких, как огоньки, жёлто-оранжевых роз. Они светились как десятки маленьких солнц и источали чудесный аромат. — Какой-то очень строгий господин явился с утра пораньше и передал их, — сообщила Хироми, подмигнув. — Вот как… — Минако наклонилась, чтобы вдохнуть запах и увидела рядом маленькую записку: С днём рождения, любимая! Продавщица сказала, что жёлтый — к расставанию. А я ей не поверил. Жёлтый — это цвет солнца и счастья. Цвет твоего сияния. Желаю тебе всего самого доброго. Приду вечером. Люблю и скучаю. Твой Кунсайт. Она расплылась в улыбке и весь день порхала по офису как на крыльях. Каждый раз, когда она проходила мимо букета, то неизменно вдыхала их чудесный аромат, касалась лепестков, счастливо улыбаясь, и всё же снова одёргивала себя. Им осталось девять часов. Семь, шесть… — Всем спасибо за работу! До завтра! — Минако в обнимку с корзинкой попрощалась с коллегами. — До свидания! Ещё раз с днём рождения! Так не хотелось идти на метро. Она так боялась, что в толпе повредятся нежные бутоны, но и оставлять их на работе она не желала. Всё таки это подарок… Когда она спустилась и вышла наружу, то увидела машину Кунсайта. Сам он стоял возле неё и ждал. Минако удивилась и обрадовалась. По посланию в записке она решила, что он придёт к ней домой, а он, оказывается, говорил про то, что заберёт её с работы. Это было так приятно и неожиданно, что она вновь счастливо улыбнулась и ещё издали помахала Кунсайту. Он пошёл к ней навстречу, поцеловал в щёку и осторожно взял букет из её рук. — Добрый вечер, мисс, — сказал он с дурашливой киношной интонацией. — Не желаете прокатиться? Он открыл перед ней пассажирскую дверь и сделал галантный приглашающий жест. — Не откажусь, — засмеялась Минако, вступая в словесную игру, и села в машину. Кунсайт поставил корзину на заднее сидение, а сам сел на место водителя. — Говорят, у вас сегодня день рождения. Это правда? — Правда. Но откуда они узнали? — А чёрт их знает, — он улыбнулся и тепло посмотрел на неё. — Поехали? Она смущённо отвела взгляд, но кивнула: — Поехали. Кунсайт привёз её к себе домой. Она слегка удивилась, но не подала виду. Как будто так и было задумано. — Вашу руку, мисс. Он провёл её к лифту, потом в квартиру, и когда дверь открылась, Минако замерла. Весь коридор, прихожая и вся комната были утоплены в гирляндах и воздушных шарах. — Это… потрясающе! — она завизжала от восторга и захлопала в ладоши. — Ты сам всё украсил? — Профессионалы не выдают секретов, мисс Айно, — он помог ей снять пальто и аккуратно повесил его на вешалку. Подал домашние тапочки, поставил корзину на стол в комнате. Минако вдруг с неловкостью подумала, что зря надела сегодня такую простую одежду. В растянутом свитере, потёртых джинсах, с растрепавшейся причёской… Всё вокруг сияло красотой и торжественностью, а сама она чувствовала себя не к месту — словно простушка, случайно попавшая в роскошный замок. Она с лёгким смущением призналась в этом Кунсайту: — Наверное, надо было одеться по-другому… Сейчас я выгляжу какой-то замарашкой на фоне этой красоты. Кунсайт улыбнулся, покачал головой, взял её за руку и ответил с нежностью: — Не говори глупостей, — Кунсайт мягко взял её за руку. — Ты выглядишь прекрасно, как всегда. Для меня ты — самая красивая девушка во вселенной. В платье, в простом свитере, да даже если будешь в старой домашней футболке. Я не вижу на тебе одежду, я вижу только тебя… Минако вспыхнула, в глазах блеснуло смущение и веселье. Она с улыбкой пробормотала: — Ну дурак… ну извращенец! Кунсайт тихо рассмеялся и, не отпуская её руки, добавил: — Пусть так. Но я сказал правду. После того, как они вместе вымыли руки, Кунсайт с ласковой улыбкой сказал: — Прошу к столу. На кухне был накрыт изящный стол: лёгкий салат с креветками, запечённый лосось с лимонным соусом, корзиночки с мягким сыром и виноградом, и два бокала к белому вину. Когда Кунсайт зажёг свечи, романтическая атмосфера достигла своего апогея. Минако была сражена и даже слегка приоткрыла рот. Это было так не похоже на рационального Кунсайта, что напоминало сон. — Прошу, — он усадил её. — Что тебе положить? — Всё! — воскликнула Минако, разглядывая представленные блюда. — Я проголодалась до невозможности! — Кто посмел оставить мою девочку голодной? — с притворной грозностью спросил Кунсайт. — Ну всё, так всё, — он положил ей рыбу, салат, налил себе и ей вина. — Тост! — Кунсайт встал и продолжил торжественно. — За прекрасную виновницу торжества, за лучшую девушку мира, за солнце этой вселенной, — его голос стал мягче, — за тебя, Мина. — Спасибо… — она засмущалась и поскорее протянула свой бокал к его. Звякнул хрусталь, оба пригубили напиток, а потом почему-то внезапно одновременно рассмеялись. — Такой важный. Небось весь день репетировал? — весело поддела его Минако. — Неделю, — поддержал её шутку Кунсайт. Они ели, болтали, смеялись и Минако чувствовала себя самой счастливой на свете. — Как я люблю твой смех, — вдруг сказал он, поднимая свой бокал. — Люблю каждую твою чёрточку, каждый миллиметр… Ещё раз с днём рождения тебя, моя любовь. Она пила вино, глядя на Кунсайта так внимательно и сосредоточено, словно запоминая этот вечер навсегда. Где-то на подсознании она не забывала про своё суровое решение. Да, это был великолепный день, но сколько у них таких впереди? Сотня дней в год и двести дней ожидания чуда? — Ах, точно! — он хлопнул себя по лбу. — Подарок! Кунсайт вышел из кухни и вернулся обратно спустя несколько мгновений с блестящим свёртком в руках. — С днём рождения, моя принцесса. Минако ахнула и сразу же принялась разворачивать увесистый подарок, сияя как ребёнок на празднике. — Это же… гель для умывания! Мой как раз закончился… Спасибо! — она поцеловала Кунсайта в щёку. Следом — книга редкого тиража, о которой она давно мечтала. Чай из Коти и японские момидзи-манью с кремом из сладкой фасоли. Новая лента для волос, бархатная, глубокого красного цвета. Да, её видавшая виды лента совсем поистрепалась. — Ого… Переходник для микрофона? Я только вскользь упомянула о том, что мой совсем барахлит… — Я слушаю тебя внимательнее, чем ты думаешь, — он довольно улыбался, смотря на искренний восторг любимой. Она всё доставала и доставала подарки. Они были мелкие, но это были те мелочи, в которых она нуждалась и о которых могли догадаться лишь те, кто действительно знал её заботы и желания. Подарков было так много, что она даже несколько устала их распечатывать. — Признайся, у меня дома и на работе всё сплошь в скрытых камерах? Каждый предмет не в бровь, а в глаз! — смеялась она, перебирая упаковки. — Я уже говорил, что профи не раскрывают своих тайн. Она ещё раз осмотрела взглядом все подарки, потом решила собрать раскиданные упаковки и плёнки, но Кунсайт её остановил. Встал на колени напротив, взял её руки в свои. Его взгляд стал серьёзным, и Минако задержала дыхание: это оно?.. — Мина… Я должен тебе сказать кое-что. Я не говорил раньше не потому, что не хотел, а потому что не знал как. Прости… Прости меня, если сможешь. Но это сложно. Я не привык открываться… — он явно подбирал слова, нервничал. — Не умею быть слабым, так уж воспитали: «Ты не должен показывать эмоции». Со временем эта установка переросла в правило, потом в привычку. Ты знаешь, я по натуре человек жёсткий, властный. Привык руководить, держать всё под контролем. Моя жизнь всегда была построена по военному принципу: порядок, дисциплина, никакой сентиментальности. Если честно, я до сих пор уверен, что в какой-то из прошлых жизней командовал армией. Или шёл на войну, потому что только в таких обстоятельствах моя жёсткость оправдана. Там она — необходимость. А в обычной жизни… она может ранить тех, кого любишь. До тебя у меня не было никого. Ни влюблённостей, ни отношений, ни привязанностей. Были девицы, которые хотели заполучить моё внимание, но я всякий раз обрубал эти посягания на корню. Иногда вежливо, спокойно, иногда и с силой. Меня никто не привлекал. До сих пор смешно от того, что ты думала, что у меня было что-то с Берилл, с этой крашеной кокоткой. По правде говоря я недолюбливал в принципе всех людей, но пожалуй, больше всего ненавидел именно себя. Помню как кричал в окно: «Если Ты есть, убей меня». Похоже, Он действительно есть, раз в самый чёрный период моей жизни послал тебя. Ангела. Самый тёмный час всегда перед рассветом. Теперь-то я в этом уверен. Ты можешь начать меня презирать и считать слабаком, но навязчивые мысли о самоубийстве преследовали меня постоянно. А действительно, зачем жить? Родителям я никогда не был нужен, братьев-сестёр нет, близкие отношения не хочется ни с кем заводить. Да, хорошая работа, да нормальный заработок. Но, к чему это? В тот самый день, когда всё пошло по одному месту и никто не явился в заявленное время на съёмки, я решил, что это знак и начал продумывать серьёзный план. Такой, чтобы без вариантов. Но Тот, у кого я вымаливал смерть, послал мне жизнь. Одного взгляда на тебя мне хватило, чтобы понять, что всё не напрасно. Ты — солнце, которое осветило непроглядную тьму моей души. Ты спасла меня, даже не осознав этого. Просто была рядом, просто была собой. Я никогда не скажу тебе прямо, что ты вытащила меня с той грани и удерживаешь до сих пор. Не хочу, чтобы ты чувствовала за это ответственность. Это слишком тяжёлый груз. Ты, наверное, теперь хочешь спросить, так почему я до сих пор не сделал самый серьёзный шаг? Почему не сделал тебе предложение, не сказал решающее слово? А я… боюсь. Не потому что не люблю. Я безумно люблю тебя. Больше, чем когда-либо считал возможным. Но я не уверен, что могу быть тем, кто тебе нужен. Не уверен, что смогу быть «мужем». Не умею каждый день быть добрым, предсказуемым. Я — человек войны. А как быть повседневным, обычным человеком в жизни я почувствовал только с тобой. Твоё присутствие сглаживает мой паршивый характер, сдерживает мой гнев на мир. Но вдруг какой-то из клапанов сорвёт? Я боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и подумаешь: «зря». Что ты поймёшь — с таким как я не построить лёгкого счастья. И если ты уйдёшь — я не выдержу. Потому что кроме тебя у меня нет никого. И я не уверен, что снова смогу жить, как раньше. Минако хотела было что-то возразить, но он остановил её жестом и продолжил: — А ещё… я хочу, чтобы всё было идеально. Не просто красиво — правильно. Кольцо, момент, слова — всё. Чтобы ты почувствовала: да, это судьба. А пока я сам себе не докажу, что всё выверено до последнего миллиметра — не посмею сказать главного. Иногда я думаю, что не достоин счастья. Что я — просто случайный пассажир в твоей жизни, что тебе нужен кто-то другой. Кто-то проще, легче на подъём, кто умеет жить, а не выживать. Но если ты скажешь: «Я с тобой», то соберу все свои силы. Тянуть уже невозможно и пора строить что-то большее. Я стану тем, кого ты заслуживаешь. Научусь. Ради тебя. Потому что ты — мой единственный шанс. Ты — моя Минако. Единственная… Мина слушала его монолог на одном дыхании. Сумбурные мысли Кунсайта лились бешеным потоком и несколько озадачили. Когда он закончил, она не сразу смогла подобрать ответные слова. Сердце билось так сильно, что ей казалось, что его биение слышно на несколько километров. Кунсайт поднял на неё взгляд. Обычно холодные, сверкавшие стужей глаза теперь струились тёплым светом. — Мина, я пойму, если ты откажешь, но… Скажи, ты готова стать моей навсегда? Ты правда этого хочешь? Остаться со мной в этом доме, прожить со мной всю оставшуюся жизнь? От волнения Минако не могла сказать и слова: к горлу подкатил ком и мешал говорить. Показалось, что на миг остановились все жизненные процессы. Потом — внезапное тепло в груди, а после… странный укол. Не ярость, не горечь — что-то ближе к недоумению: «Это и была причина?» Руки слегка дрожали, в области живота то ли лёгкость, то ли обморочная пустота. Секунды стремительно сменяли одна другую, Минако продолжала молчать и немигающим взглядом смотреть на Кунсайта. Он тоже молчал, и в его глазах читались напряжение и немая мольба. Он был уязвим как никогда: ведь от её ответа зависело всё. Первой её реакцией было не умиление и не эйфория, а почти обида. «Он мог сказать раньше. Хоть немного раньше…» Тут же устыдилась промелькнувшей мысли. Она не может его упрекать, ведь один человек не может знать наверняка степень боли другого. Минако понимала: он не мог знать, насколько велика была её боль — так же, как никто не видел его собственной. Он переживал всё в себе, по-мужски молча, не имея права на слабость. Пожалеть себя может каждый; увидеть и принять чужую боль — требует живого сердца и любви. И всё-таки эгоизм не отпускал до конца, самолюбие диктовало свои правила. Она счастлива? Да. Но счастье пришло не салютом эйфории, а растерянным облегчением, в котором ещё пульсировала старая обида. Ликующее «Наконец», и щемящее: «Почему так долго?» И всё-таки луч искреннего, пока робкого счастья осветил её уставшую душу. — Дурак… — Минако кашлянула, восстанавливая осипший голос. — Конечно, да, — она улыбнулась сквозь слёзы, и улыбка эта дрожала, будто могла вот-вот сорваться в поток плача. — Да, я готова! Неужели ты до сих пор не заметил? Я всегда была готова! — Минако обняла его так крепко, словно боялась, что он растворится в воздухе и исчезнет, а весь этот чудесный праздник окажется сном. — Но ты даже не представляешь, как долго я ждала этих слов. Каждый день, каждую ночь. Я засыпала с этой надеждой и просыпалась с ней же… и всё равно думала, что, может, обманываю себя. Ты мог сказать это раньше, мог избавить меня от этих мучений! — Прости, — Кунсайт обнял её в ответ, некрепко, извиняясь за своё молчание. Она уткнулась лицом в его плечо, уже не пытаясь сдержать слёзы. — Но всё равно, даже если я тысячу раз злилась, тысячу раз думала, что не выдержу… я никогда не переставала любить тебя! — Мина… — теперь его объятие стало крепким. Ему было больно видеть её слёзы и он хотел как можно скорее её утешить. — Прости меня, прости дурака. Любовь моя… — он прижал её к себе со всей силы так, что она почувствовала его сердцебиение своим. Это единение вкупе с объятием Кунсайта успокоило её. — Да, — шепнула Минако, мягко высвободившись из объятий. — Да, — взглянула в глаза, улыбнулась. — Я согласна, Кунсайт. — Жизнь моя, — он обнял её ноги, кладя свою голову ей на колени. — Девочка моя, любовь моя, единственная моя… Октябрь в этом году выдался по-настоящему холодным. В свете уличных фонарей Минако заметила первые снежинки — редкость для Японии, где так рано снег почти не выпадает. Наверняка на улице сейчас зябко: люди кутаются в куртки и ворчат на капризную погоду. А в душе Минако расцвела весна. С нежными ростками первых цветов и пока несмелыми лучами солнца. Кунсайт продолжал обнимать её колени, а она в ответ перебирала его длинные светлые волосы и не верила своему счастью: впереди у них была целая жизнь, полная счастья и веселья. Но вдруг она опомнилась: — Надо бы съездить за Артемисом… — Собирайся, едем, — немедленно отозвался Кунсайт. Через полчаса они уже были у неё. Накормили кота, и когда Минако собралась хлопотать насчёт чая, Кунсайт обнял её со спины. — Ты ответила «да», а я так и не сделал следующий шаг, — тихо сказал он. — Я не мастер в романтических делах, ты же знаешь. Минако усмехнулась, затаив дыхание в предвкушении. Он достал из кармана бархатную коробочку и только собрался её открыть, как вдруг Артемис громко замяукал: то ли просил добавки, то ли догадался, что сейчас произойдёт и решил отстоять права на хозяйку. Влюблённые прыснули со смеху. Минако подняла кота на руки и поцеловала его розовый нос: — Забыла предупредить, что стану твоей только с довеском. — Очаровательный довесок, — улыбнулся Кунсайт, гладя Артемиса. Тот уже привык к светловолосому верзиле и принимал ласку спокойно, но всё же с долей кошачьего высокомерия. — Надеюсь, он не будет против переезда? — Думаю, ему понравится. У тебя больше места для забав и шалостей. — Особенно для шалостей, — Кунсайт выразительно посмотрел на Минако и многозначительно притянул её ближе. Артемис недовольно мяукнул и, обиженно махнув хвостом, спрыгнул с её рук, будто всё понимая и заявляя своё возмущение на такие недвусмысленные предложения к своей хозяйке. Минако рассмеялась, поражаясь: её Артемис вёл себя так, будто всё понимал. Ну и смышлёный же у неё кот! Однако смех её был немного смущённым: фраза Кунсайта и его настойчивость слишком явно намекали на то, что у него на уме. Он заметил её порозовевшие щёки и с лукавой улыбкой протянул, нарочито растягивая гласные: — А кто это тут смуща-а-ется? — Балбес! — она легонько хлопнула его по плечу, пытаясь скрыть своё волнение. Но тут же сама потянулась к нему за поцелуем, словно пряталась от волнения в его губах, в той искренней страсти, что разгоралась между ними. А кольцо оказалось с ювелирным сапфиром редкого оранжевого оттенка, а дата заключения брака назначена на конец ноября.