Закат. Солнце. Вишня.

Му Цин бежал. Сам не знал куда. Но уж точно куда нибудь подальше от прошлого. От его вишневого мальчика. Почувствовав тошноту, он свернул за первый угол и прислонился лбом к шершавой, холодной стене. Давление в груди нарастало, сжимая легкие стальным обручем. Он сглотнул, пытаясь подавить подступающий ком, но это только усилило спазм. Глухой, разрывающий кашель вырвался из его горла, и на ладонь, прижатую ко рту, упало несколько бархатисто-красных лепестков. Опять эти вишнёвые листья. Как же он их ненавидел. Он сжал кулак, раздавив влажные лепестки в липкую кашицу. Десять лет. Десять лет он строил себя заново — из осколков того испуганного мальчишки, выковал стальной панцирь из сарказма и холодности, добился успеха, чтобы больше никто не смел смотреть на него свысока. И вот он здесь, в дорогом костюме, с папкой контрактов в портфеле, а внутри — все тот же ребенок, задыхающийся от лепестков ненавистного дерева. Почему? Почему, когда он только научился игнорировать спазм, дышать ровно и не оглядываться, прошлое напомнило о себе с такой силой? Чтобы поиздеваться? Напомнить, что он никогда не будет свободен? Чтобы он не расслаблялся, не думал, что может быть счастлив? Он резко выпрямился, смахнув остатки лепестков на асфальт. В глазах стояли не слезы — ярость. Горячая, слепая ярость на самого себя. На свою слабость. На эту болезнь, которая навсегда привязала его к тому солнечному дню и последующему горькому разочарованию. «Нет, — прошептал он себе, сжимая челюсти. — Ни за что». Он достал телефон, его пальцы привычно вывели номер Ши Цинсюаня. — Цинсюань, — голос прозвучал хрипло, но уже почти ровно. — Отмени мои съемки на завтра. Скажи, что я заболел. И... передай Фэн Синю, что его кандидатура на стажировку в нашем агентстве не утверждена. Скажи, что нашли кого-то с более подходящим... портфолио. Он бросил трубку, не дожидаясь ответов и вопросов. Это была мелочьно. Жалкая, детская месть. Но это было все, что он мог сделать сейчас — оттолкнуть его, прежде чем тот успеет приблизиться и снова, уже навсегда, его разрушить. Он глубоко вдохнул, снова чувствуя знакомое першение в горле. Закат окрашивал небо в багровые тона, напоминая о другом закате — том, первом, самом красивом в его жизни. Му Цин повернулся и медленно пошел прочь, оставляя за спиной раздавленные кровавые лепестки и призрак мальчика, которого он когда-то любил. Он снова бежал. Но на этот раз не в неизвестность, а обратно, за стены своей крепости, где было больно, одиноко, но безопасно.

***

Дорога до дома промелькнула как в тумане. Му Цин механически вставил ключ в замок своей просторной, но пустынной квартиры в небоскребе, чувствуя, как последние силы покидают его. Дверь бесшумно отворилась, и его встретила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. И тут же, как из ниоткуда, из полумрака прихожей навстречу ему выплыла белая тень. На паркет бесшумно ступила лапка в белоснежных «носочках», затем другая. Это была Сюаньжень, его рэгдолл. Ее роскошная шелковистая шерсть казалась сияющим облаком в сумерках, а огромные голубые, как сапфиры, глаза смотрели на него с бездонным, всепонимающим спокойствием. — Сюаньжень, — выдохнул Му Цин, и его собственный голос прозвучал до боли одиноко. Он снял туфли и, не раздеваясь, прошел в гостиную, плюхнувшись на диван. Он ждал, что кошка, чье имя означало «нефрит», гордая и независимая, как и подобает полудрагоценному камню, проигнорирует его смятенное состояние. Но Сюаньжень сделала иначе. Она мягко запрыгнула ему на колени, устроилась, свернувшись пушистым калачиком, и уперлась лбом в его ладонь. Потом она начала мурлыкать. Это было не просто мурлыканье — это был низкий, вибрирующий, почти целительный гул, который заполнил собой гнетущую тишину квартиры и отозвался в его пустой, израненной груди. Му Цин медленно опустил лицо в ее нежную шерсть, пахнущую домашним уютом и дорогим шампунем. Он не плакал. Слезы, казалось, высохли еще много лет назад, превратившись в колючие лепестки вишни. Но здесь, в тепле этого маленького, дышащего существа, его броня дала трещину. — Он вернулся, Сюаньжень, — прошептал он в ее шерсть. — И ничего не помнит. А я... я все еще задыхаюсь. Кошка в ответ лишь сильнее уперлась головой в его руку, словно говоря: «Я здесь. Я помню. Мне достаточно». Ее безмолвная поддержка была сильнее любых слов. Она была его молчаливым стражем, хранителем его самых горьких тайн. В этом холодном, стерильно чистом пространстве, которое он называл домом, только она одна была живым доказательством того, что его сердце, пусть и разбитое, все еще способно биться и любить. Пусть даже только ее, свою белоснежную, всепонимающую Сюаньжень.