Jure

— Держу пари, тебе это нравится, — ухмыляется Антон, запуская руку в смолянистые волосы Арса. — Я и не собирался с тобой спорить. Антон игриво закусил губу и сощурил зеленые глаза. Опаленный солнцем и немного теплом тела Попова Шастун ерзает на коленях своего парня, то и дела задевая его пах, отчего тот соблазнительно рыкает и скалит небольшие клычки. Еще и смотрит так жадно, собственнически. Антон в этом взгляде готов тонуть вечно. Знаете, он такой… чарующий. Как захватит, потопит своей глубиной, затащит на дно, где холодно и мерзко, а потом осветит бликами подступающего солнца — и все, пиши пропало, Шастуна уже не вернуть. А он и не отрицал никогда, что немного задыхается каждый раз, когда смотрит на Арсения. Конечно, это вина непосредственно самого Арсения — Антон это знает точно. Будто это что-то естественное, и в самом разумении Антона нет ничего более естественного, чем та химия, что не просто схватила их двоих с головой, но и пускает искры, похожие на салютные звездочки. Вот то, что так завораживает Антона в этих глазах. Звезды. Понимаете, Шастун — личность творческая, а потому красоты природы, всякого явления, волшебство смены солнца звездами и наоборот его вдохновляли, и блики и крапинки нежно-бирюзового цвета нравились ему по своей природе, в чем он совершенно не виноват. Арсений перехватывает руку Антона, тянущуюся к скулам мужчины, чуть прикасается губами и ухмыляется. Шастун его обольстительной улыбке не поддается, а лишь низко-низко наклоняется, ведет носом по скуле, жмется к сильной груди и вдыхает аромат его парфюма. Черт, этот запах сводит с ума. И как вообще держать себя в руках, когда на тебя так смотрят? И не просто кто-то, а именно Арс. Тут их идиллию прерывает противный звук уведомлений. Арсений предлагает Антону не обращать внимания и тянется губами к его губам, но тот отворачивается, хватая телефон со стола, а затем слезает с его колен и уходит в другую комнату, предварительно неловко извинившись, на что Арс только хмыкает. Конечно, он не будет на него злиться. Разве что чуть-чуть, для профилактики, чтоб не расслаблялся. Обидно лишь то, что у них итак все идет наперекосяк в последнее время и только что они поймали идеальный момент, чтобы насладиться обществом друг друга, а тут этот дурацкий звонок. Кому вообще взбрело в голову позвонить именно сейчас? Арсений не успевает об этом подумать, потому что Антон уже возвращается из комнаты, но что-то за это время в нем изменилось. Он рассеянно оглядывается по сторонам, пытается не смотреть на Арса, а просто бегает по комнате и переворачивает диванные подушки, рамки с фотографиями, кружки на кухне и прочую дребедень, пока, наконец, не выуживает из тарелки с печеньем свои ключи. «Боже, Антон, ну ты хоть раз в жизни можешь положить их на место? ТЫ ведь будешь потом бегать и искать их.» «Я всегда помню, где их оставил.» «Не смотри на меня с этой ухмылочкой. Ты же знаешь, что так я тебе все прощаю.» «Знаю, Арсюша, знаю.» Антон ныряет в ветровку, хватает с комода пачку сигарет и выбегает, лишь кинув на прощание «извини, мне правда надо идти». Дверь за ним предательски хлопает и обдувает Арсения сквозняком. Тот лишь вздыхает и давит в себе приступ гнева. Ну почему все так? Почему он просто не может нормально объяснить, куда он каждый раз сбегает? И почему задерживается после пар? А кто ему постоянно звонит и почему ему приходится уйти в другую комнату, чтобы ответить? Черт. Нет, это не может быть правдой. Антон, может, и не был никогда серьезным в отношении к Арсу, но измена… Такого просто не может быть. Арсений отказывается в это верить. Если Антон не вернется через двадцать минут, то мысли полностью затянут Арсения, и, поверьте на слово, ни к чему хорошему это не приведет. Впрочем, вполне возможно, что Антон у себя в универе нашел кого-нибудь помоложе Арсения, и они понимают друг друга гораздо лучше, видятся чаще, возможно даже сидят за одной партой, и черт знает, что еще у них там может происходить… Проходит двадцать минут — Арсений потонул в мыслях. Еще десять — и он на грани срыва. Полчаса — Арс бьется головой о стену и время от времени поглядывает на часы, чтобы отмерить еще одну блядскую минуту без Антона. Через полтора мучительных часа Антон все же дергает ручку двери и сразу же натыкается на строгий взгляд голубых глаз и острую, как скальпель, улыбку. Антон поднимает на него измученную физиономию и тоже улыбается, в надежде хоть как-нибудь усмирить Арсения. «Не надо мне этих твоих щенячьих глазок. В этот раз они на меня не подействуют.» «Ну пожа-а-алуйста, Сюш.» «Зачем тебе вообще еще одна книжка? Видел, сколько у тебя непрочитанных? И, о боже, прекрати строить мне глазки.» «Мне-то хоть не ври. Я знаю, что тебе это нравится.» «Ты. Ты мне нравишься, дурик. Книжный работает до десяти. Еще успеем.» — Ты не хочешь объясниться? — мужчина складывает руки на груди и приподнимает одну бровь в ожидании вразумительного ответа. — Арс. — Прекрати это сейчас же! Мне надоело, Антон. Почему я жду тебя, как сучка хозяина, и даже не знаю, куда ты пошел, с кем и когда вернешься? Арсений всплескивает руками так сильно, что Антон невольно зажмуривается и прижимается к двери. На глазах наворачивается пелена слез. «Тош, ты что, плачешь?» «Нет-нет, все отлично. Просто.» «Извини, я не хотел так грубо. Я правда перестарался.» «У тебя еще есть шанс загладить вину.» — Арс, можно я скажу? — А теперь ты все-таки решил хоть что-то сказать? Снизошел до моего уровня, ну спасибо вам, Антон Андреевич, прям балуете. Нет, нельзя, Антон. Я и сам слишком долго молчал, но я уже просто не вывожу. Сегодня был последний раз, когда я вот так отпускаю тебя без объяснений. Полтора гребанных часа, Антон! Боюсь представить, что.. — Нам надо расстаться. И мир поблек. Одна фраза, три слова — и конец. «Уверяю, Антон, так и будет: влюбишься в какого-нибудь молоденького одногруппника и убежишь с ним в закат.» «Ага, но до десяти быть дома, да, мама-Арсений?» «Да, до десяти быть дома.» «Дурак ты, Арс.» «Сам дурак.» Антон резал без ножа. Арсений все ждал чуда. Но чудо бывает только в магазине в отделе молочки в розовой упаковочке. — Арс, я не хотел, чтобы так вышло, эти отношения были ошибкой. Больше ты меня не увидишь. Прости. И дверь снова хлопнула. Да так, что Попов отшатнулся. Силы в один момент просто покинули его, руки опустились, на глазах появились слезы. Такие слезы, которые появляются понемногу и только от постепенного осознавания происходящего вокруг пиздеца. Видимо, хоть в чем-то в своей никчемной жизни Арс не ошибся: Антон действительно ушел.

***

Лед с раздражающим звуком бился о стенки рокса, и еще больше раздражал своим холодом на губах Арсения. Это не нормально. Прошло два чертовых месяца, и он вроде бы влился в привычный образ жизни, но без Антона, а теперь вновь глушит чувства купажированным виски. Отвратительно. Вылив остатки в раковину и раздавив раздражающий лед дном рокса, Арсений все же вздыхает с неким облегчением и плетется в спальню, где еще позалипает в экран смартфона или в стену, а затем снова заснет на своей половине кровати. Другая же половина так и будет пустовать и напоминать об Антоне, ведь Арсений даже не удосужился за все это время заправить ее по-человечески. А зачем? Вечером же опять спать ложиться. Стоит Арсению переступить порог спальни и вырубить свет, как на телефон приходит сообщение от незнакомого номера, где без лишних предисловий написан странный адрес, встречать который ему еще не приходилось. Арсений вбивает его в карты и находит замызганную больницу с небольшим, с позволения сказать, садом подле. Сначала Попову даже кажется, что этот кто-то ошибся номером или адресом, но шестое чувство твердило об обратном. Доверять чувствам — такое себе, но упускать возможность скрасить свой досуг раскрытием тайны странного сообщения — тоже. Он вызывает такси и вылетает из квартиры, забыв ее запереть. Может, ему было бы легче (и дешевле) добраться на своей машине, если бы не чертов виски, бушующий в венах. Голова кружится, а сердце бешено стучит о ребра, норовя пробить грудную клетку насквозь, но Арсений и не думает отступать. Спустя пятнадцать минут, за которые он старался привести себя в чувства, он оказывается в приемной больницы и уже тыкает в лицо тетке-администраторше экран телефона, где указывает на этот адрес. Тетка и правда старается вычленить из его пьяной речи хоть что-то вразумительное, а затем до нее доходит мысль об этом сообщении, и она вмиг меняется в лице. — Давайте я вас проведу. Только осторожнее. — А чего мне остерегаться? — откашлявшись, спросил он. — Психически-неустойчивого состояния, — хмыкает она без стеснения и ведет за собой мужчину, попутно расталкивая снующих туда-сюда без дела медсестер. «Я немного боюсь, Арс.» «Я знаю, что больницы — не твоя стихия, но больно не будет, обещаю.» «Ты ведь будешь рядом?» «Jure.» Арсений почти влетает в палату, на которую указывает женщина, потому что сердце болезненно щемило с каждым пройденным коридором. — Он попросил, чтобы я на ваш номер отправила адрес больницы. Думаю, вас лучше оставить. Она ушла, но дверь не захлопнула, оставив небольшую щель, сквозь которую зеваки могли запросто увидеть все это откровение, которое и сам Арсений не очень-то хотел видеть. Это Антон. Хотя, любой, кто прозрачно видел Антона, сказал бы, что Попов по меньшей мере тронулся умом, ведь никак этот худощавый бледный паренек с потухшей улыбкой не мог быть его Тошей. Его Тоша высокий, с задорной улыбкой и непослушными пшеничными кудряшками, а это не он. Да, кудряшки действительно пропали с его головы, но глаза никогда не соврут. Эти изумруды Арсений узнал бы из тысячи таких же изумрудов, потому что светятся они иначе, потому что только Антон мог улыбаться глазами, потому что… Потому что Арсений любит его. — Антон, — тон резкий, грубоватый. Арсений и не пытается быть милым. — Что происходит? — Знаешь, Сюш, я не хотел, правда не хотел, чтобы так было. — Антон улыбается и даже не пытается остановить поток слез из глаз. — Я ведь когда узнал, то бросил тебя, чтобы тебе не было больно узнать о моем диагнозе. — Что ты такое говоришь? — вопрошает Арсений и с опаской усаживается на табуретке рядом, до сих пор не веря, что на койке перед ним лежит его мальчик, усеянный трубками и капельницами. Тот самый, милый, чувственный, озорной мальчишка, который вечно улыбался. В голосе слышится нотка стали вкупе с беспокойством. — У меня онкология, Арс, представляешь? Рак! — Антон хрипло смеется, а затем начинает истошно кашлять в кулак, после чего на пальцах остается несколько капель крови. — Черт, снова… — Н-нет, Тош, прекрати, это не смешно. Ты врешь, да? просто врешь, чтобы мне было плохо? Я не могу тебя потерять. Не снова. Антон будто и не слышит. Слез уже не осталось, только высохшие соленые дорожки на щеках. — Арсюш, врачи сказали, что я могу не пережить эту ночь. Поэтому я тебе написал. Просто подумал, что хочу увидеть тебя. В последний раз. Не знаю, что со мной случилось тогда, но вдруг решил, что так будет правильно. Я так не хотел, чтобы ты страдал, а теперь, выходит, я просто эгоист. — Так значит… Ты не переставал меня любить? — Никогда. Но теперь, думаю, это неважно. Мне осталось несколько часов, так что тебе лучше уйти. Антон отвернулся к окну и улыбнулся луне и звездам, которые, казалось, светили только им двоим. У него осталось так мало времени, чтобы ими насладиться, и он не хотел тратить это время на слезы. Это не поможет. Ничего уже не поможет. Остается только созерцать то, что вечно. Вечно, в отличие от него. — Прошу, только не переживай, — хриплым голоском отзывается Антон на всхлипы Арсения. — У тебя все будет хорошо. Как? Как же все будет хорошо, если Антон не рядом? Арсений закрывает лицо ладонями и не может поверить, что все заканчивается вот так. Все должно быть иначе. Их место — теплая постель, из которой не хочется вылезать, кухонный стол, на который Попов заботливо усаживал Шастуна, а потом целовал в нос, зарывал пальцы в его волосы и утыкался в шею, диван перед телевизором — они никогда не досматривали фильм, кто-то обязательно засыпал первым — но не больница. Нет. Эти голые стены и обшарпанный потолок — не их место. И тут не может все закончиться. Это неправильно. — Я не уйду, Тош. Никогда не уйду. Вот, помнишь, мы поругались тогда, в кофейне. Я ведь не ушел. Чувствовал, что ты должен вернуться, и не уходил. И сейчас я чувствую, что ты придешь в себя, выздоровеешь, и мы вместе пойдем домой. Я подожду. Обязательно подожду. Ты только посмотри: у тебя уже щечки розовеют! — Арс, прошу, не надо. Пожалуйста, прекрати, — Антон с мольбой смотрит в глубоко синие глаза напротив, хочет заплакать от безысходности, но терпит. Только бы Арсению не было больно. Он уже прошел все стадии. Последняя стадия — принятие. То, что мы не понимаем сейчас и то, что сделаем потом. — Я, кстати, чай вкусный покупал. В кладовке дома посмотри. Это безумно. Пока один умирает, другой слушает о том, какой же вкусный чай лежит в кладовке. Они несколько часов бездумно болтают, немного смеются, будто они вернулись на три месяца назад, когда все было хорошо, будто и не было всех этих недель, наполненных горечью одиночества, вспоминают, как было хорошо им вместе и мечтают о том, как проведут следующий месяц, хотя оба понимают, что не будет никакого «следующего». — Милан или Париж? — спрашивает Арсений, пальцем выписывая круги на ладони Антона. — Думаю, Париж. Город влюбленных. Мона Лиза, Эйфелева башня и круассаны с корицей. Можем прогуляться возле Сены, а затем уснуть под парижскими звездами прямо на берегу. Обещаешь? — Jure. Арсений засыпает с ладонью Антона в своей. Во сне он видит рассыпанные по ночному небу Парижа звезды, что светят только им двоим. И так спокойно становится, словно душой они уже там, в Париже. Вот их место. Там, в Париже. Только немного подождать осталось.

***

Он просыпается от писка будильника, пытается рукой нащупать телефон, но, разлепив глаза, с ужасом смотрит на закрытые веки Антона, расслабленную ладонь, чуть приоткрытый рот с высохшими губами и понимает, что никакой это, блять, не будильник. Вскоре в палату врываются врачи, силой отпихивают Арсений и со всех сторон облепляют Антона. В палате гнусно, темно и мрачно. Спустя еще энное количество времени выходит врач и провожает Арсения в палату, говоря какие-то непонятные слова, которые мужчина слышать не хочет. Он видит Антона. Он рыдает, рвет на себе волосы, пока врачи медленно накрывают его с головой белой простыней, не хочет верить в то, что потерял его. И теперь уже навсегда. Они никогда не увидят Мону Лизу, не сфотографируются возле Эйфелевой башни и не попробуют круассаны с корицей. Антону двадцать один год. Антону было двадцать один. Он умер в июле, с рукой Арсения в своей, переплетя с ним пальцы и ужасно настрадавшись. Пока он мучился от боли, Арсений думал, что любовь уже угасла. Он не был рядом, хотя должен был. И это целиком его вина. Каждую ночь засыпать со слезами на глазах и смотреть на другую половину кровати, представляя сопящего Антона, а потом класть ладонь на холодную постель — невыносимо, но он привык. Привык к тому, что эта половина принадлежит его мальчику, а потому никогда не укладывался на его подушку. Порой ему казалось, что он слышит его дыхание. Поначалу, просыпаясь посреди ночи и слыша это таинственное дыхание, словно оно вообще было, Арсений думал, что все это — кошмарный сон, от которого он, наконец, проснулся, и вот он, Антон, лежит рядом и видит третий сон. А затем медленно, не щадя чувств Попова, приходит осознание. Арсений всегда боится открывать глаза. Боится вновь увидеть остывшую половину кровати. Боится услышать тиканье блядских часов вместо сопения Антона. Боится почувствовать пустоту и одиночество. Вновь. Вина поглотила его, пожирала с невообразимой скоростью, будто он виноват в его смерти. Мысли «лучше бы это был я» или «не надо было приходить. Надо было просто отпустить его и забыть, только чтобы не чувствовать эту боль» стали вполне привычными, а про Париж он больше не заикался даже в мимолетном разговоре со знакомыми, которые знать не знали об Антоне и всепоглощающей тоски по нему. Париж — это что-то личное, что-то интимное, что остается только между ними. «Можем прогуляться возле Сены, а потом уснуть под парижскими звездами прямо на берегу. Обещаешь?» «Jure.»