Между сказкой и страхом

      Пламя в лампе задрожало. Оконные ставни распахнулись, сбивая со стола графин с лимонной водой и чашу с тушеными черносливами. Мрак поглотил бесцветную спальню; тени поползли по стенам и выстиранному покрывалу, которым было накрыто недвижимое тело. Они будто попытались спрятать своего хозяина от незваного гостя. Беспокойство его сна выдавали лишь мерно подрагивающие ресницы. — Александр. — Я позвала полушёпотом, потому что мы оба знали, что он слышит. Его грудь перестала вздыматься, а глаза крепко зажмурились в бессмысленной попытке выгнать меня из своего сознания. Ему стоило думать о последствиях, когда он проникал в мою реальность без предупреждения, сыпал обещаниями и угрозами, целовал меня, обращаясь Малом. Ему стоило помнить о том, что я способная ученица.       Тени вдруг обрели форму: они отлипли от стен, материализуясь в воздухе, и заслонили собой парня, надвигаясь на меня. Не было нужды в том, чтобы начать защищаться — тут же Дарклинг хлопнул ладонью по покрывалу, и густая материя рассеялась над кроватью. Кварцевые глаза широко распахнулись. — Алина. Какая неожиданность. — Его голос, ещё хриплый после пробуждения, обладает невообразимой притягательностью. Раньше я списывала это на сильную связь между нами благодаря пойманному усилителю, но сейчас, стоя у подножия его кровати в захудалом монастыре, в котором он зализывает свои раны после встречи с голодными волькрами, я ощущаю нечто большее, чем просто силу. Это влечение.       Александр хлопает рядом с собой, по помятой простыни — признаку того, что его одолевают кошмары и смертельный кашель по сей день. Когда он садится, нестриженые угольные пряди спадают ему на лицо; покрывало обнажает крепкие предплечья и льняную рубашку невнятного цвета. Несмотря на внезапное пробуждение, Морозов выглядит почти свежо, глаза сощурены и оглядывают меня. Очевидно, он ожидает найти заточенный клинок, выглядывающий из миниатюрного сапога, или обнаружить слабое свечение моих ладоней. Я могу показать ему лишь своё расслабленное лицо, заправив волосы за уши. — Выглядишь так, будто заглянул в Каньон на ланч, — аккуратно расстегиваю пуговицы чёрного кафтана, глядя на его невозмутимость. С удивительной выдержкой он не опускает взгляда, — Ждал меня? — Ты припозднилась. — Ты здорово приложил меня к столбу. — Я чуть поворачиваю голову в сторону, чтобы он смог увидеть продольный порез на моей скуле. Александр не показывает сожаления, наоборот, его глаза с интересом блуждают по рассеченной щеке. — Я говорил об этом, Алина. Тебе стоило принять корону сразу, а не ждать, пока мне придется выбивать из тебя признание нашего с тобой могущества. — Моё присутствие подпитывает его. С самого начала разговора его располосованное, жуткое лицо начало сглаживаться и светлеть; глубокие раны перестали обезображивать безупречный образ жестокого генерала. Чем дольше я смотрю на него, тем тоньше становится между нами тот барьер, который он расцарапал в кровь, а я заливала новым слоем бетона, отрицая нашу мощь.       Теперь он сползает с кровати и мягкой поступью обходит её по кругу, пока не становится передо мной, шумно втягивая носом мнимый запах моих волос, принесенный из ближнего леса. Там мы разбили лагерь, заключающий в себе с дюжину выживших гришей и пострадавших равкианцев. Очень глупо. Очень близко.       Александр прикрывает глаза, и темные жилки на его шее тускнеют, прячутся за светлой кожей. Мой распахнутый кафтан спадает с плеч не без помощи его ловких пальцев. — Как же долго я ждал этого, моя маленькая святая. — Тёплые ладони обхватывают мои кисти, упирая их в резной бортик кровати, так что мне приходится сесть на неё, оказавшись лицом к лицу с генералом Кириганом. Жестоким, бездушным, подчиненным Кириганом. Он неспешно рассматривает меня, наполняемую его бесконечной энергией. — Ты стёр город. Убил несколько тысяч человек, просто потому что они недостаточно боялись. Не находишь это негуманным? — Я задерживаю дыхание и прикрываю глаза, когда Александр наваливается на меня, прижимая к кровати. Я чувствую тепло его напряженного тела, будто в нём действительно есть что-то живое.       Он касается своими губами моего уха, прикрытого прядями волос, говорит полушёпотом: — Им нужно во что-то верить, либо чего-то бояться. Если они делают это одновременно, людская мощь и повиновение достигают своего максимума. — Кончики его пальцев ласково обводят полупрозрачный узор на блузке вразрез с жестокими словами, отдающими в виски. — Я сотру ещё один, если это того потребует. — Его ладонь задерживается на моей щеке, и я с удовольствием замечаю в глазах похоть, делающую его в сотню раз слабее, в сотню раз уязвимее. В сотню раз привлекательнее и желаннее. — Или если ты меня попросишь, когда наконец поймешь, для чего создана.       Дарклинг нависает надо мной грозовой тучей: такой же серый, с выцветшими от бессилия глазами, и наэлектризованный: лишь только он обхватывает мою талию и прижимает к себе, как я начинаю чувствовать толчки энергии, пронизывающие меня насквозь. Чудом нахожу в себе силы, чтобы вцепиться в ворот его рубашки и прошептать: — Ты никогда не сможешь отмыться от этого.       На самом деле, сейчас это мало меня тревожит. — Я давно смирился. С руками по локоть в крови легче лезть в свежие лужи. — Глубокий и обволакивающий, его голос парализует меня, как очередную жертву. Возможно, у меня чуть больше привилегий, чем у трупов на дворе Малого дворца.— А ты готова испачкаться?       Я не чувствую напора или порывистости, лишь терпеливое затишье. Александр изнеможенно упирается своими бёдрами в мои, гладит ладонью поясницу и не спускает с меня внимательного взгляда. Ему бы хватило неуверенного кивка со стороны любой другой; даже само присутствие девушки в его постели уже служило бы согласием. Мы оба знаем, что я могу прервать нашу связь, вернуться в реальность и оказаться в огромном бледном шатре посреди сосновых ветвей. Ничего не мешает ему попробовать. Но Кириган покорно ждёт зелёный свет. Он ждёт признания.       И тогда я понимаю, что этого мужчину уже не исправить. Но я могу его трахнуть. Может быть, это его успокоит. — Поцелуй меня.       И он делает это. Александр целует меня с невероятным упоением, и прежде, чем я обессилено смыкаю глаза, воздух вокруг нас начинает плыть. Когда его губы яростно захватывают мои, когда его ладони забираются под тонкую блузку, я понимаю, что значит по-настоящему желать: это значит гореть и плавиться в чужих, совершенно точно чужих руках, но ощущать предательское наслаждение, обволакивающее разум и вешающее на эти самые руки табличку: «Необходимое». Желанное. — Похоже, у тебя особый режим. — Упоминаю я вскользь, между мягкими и вездесущими губами Александра и его ласками в изгибах шеи. — Не целоваться с утра с теми, кто однажды попытался тебя убить? — Пальцы Морозова с легкостью справляются с мелкими пуговицами, будто только этим он и занимался после прибытия из каньона: разминал кисти и учился целоваться. — Секс — на ужин, смерть — на завтрак. — И ты входишь в мои планы. И что бы он, черт возьми, не имел в виду, под его горящим взглядом я готова сама вонзить себе в шею клинок.       Я теряюсь, когда перестаю чувствовать его руки на своём теле, будто внезапно теряю всякую защиту, хотя в действительности его прикосновения несут разруху. Я нетерпеливо приподнимаюсь на локтях и касаюсь его тела, идеально расчерченного выступающими мышцами: они тут же сокращаются и уходят из-под пальцев, но Александр сам придвигается ближе. Он отбрасывает в сторону захудалую рубашку и хватается за мою холодную ладонь, прижимая её к своему безупречному торсу. — Вы с Малом делаете это в темноте и в одежде, я угадал?       Я отчаянно краснею от внезапного выпада. Возможно, особый эффект производит на меня его рука, ласково оттягивающая большим пальцем мою нижнюю губу. — Ты почти угадал.       Морозов хочет сказать что-то ещё, но я затыкаю его грубым рывком на себя. Он ловко нависает над моим трепещущим телом, и я прошу большего. Я выгибаюсь Александру навстречу, зарываясь ладонью в непослушные угольные пряди и по-свойски оттягивая их назад, чтобы он видел эмоции, отражающиеся на моем лице. Чтобы он видел, до какого отчаянного исступления меня доводит. — Где твои руки?       Дарклинг не медлит. Он с легкостью преодолевает преграду в виде тонкой хлопковой ткани, его пальцы на секунду задерживаются и проникают в меня. Его чертовски длинные пальцы двигаются неспешно, ровно так же, как он целует меня в шею и гладит поясницу, вызывая во мне мелкую дрожь. Я губами нахожу его щёку и смещаюсь к уху, чередуя сдержанные вздохи со сдавленным шепотом: — Мы с Малом никогда не заходили дальше. — Дыхание Александра учащается, и похоть, поглощающая его рассудок, стремится вырваться наружу. Его движения становятся жёсткими, а легкие поцелуи сменяются игривыми покусываниями. Тогда я продолжаю: — Не заходили дальше поцелуев.       Александр замирает. Он прислоняется своей щекой к моей скуле, толкается в последний раз и оставляет меня пустой. — Ему чертовски не свезло. Мне почти жаль. — Я чувствую, как его улыбка сменяется на оскал, когда он смиренно рычит мне в шею: — Мне жаль, что я не убил его раньше, чтобы он не смел даже целовать тебя.       Я не успеваю заметить, как остаюсь совершенно голой под его внимательным взглядом. Жгучее желание накрывает меня с головой, я цепляюсь за плечи Александра в слепой попытке дать ему понять, что я нуждаюсь в его силе. В его мощи и в его необузданной страсти. Дарклинг наотмашь вскидывает руку, чтобы тени заползли на стекла, окутывая разом похолодевшую комнату тьмой. — Мы упустили столько времени, моя маленькая святая.       Морозов грузно наваливается на меня всем своим телом. Его тяжесть приятно сковывает мои легкие, пока его руки ищут мои ладони, чтобы поднять их над головой и впиться губами в мои собственные, изголодавшиеся по его лицу. — Твоя первая ночь принадлежит тому, кто вправе ей владеть.       Я твердо киваю Киригану, обхватывая ногами его крепкую спину. Он готовится войти, но за секунду до того, как я ощущаю себя наполненной и захваченной его энергией, Морозов уточняет: — Ты выбрала его.       Когда он делает резкий толчок, вымещающий всю его злобу и жажду, я вскрикиваю, крепко зажмуриваясь. — Эй, тише, тише… Алина, всё хорошо, я рядом… — Мягкое похлопывание мозолистой ладони по моему плечи вмиг остужает меня. Я широко распахиваю глаза, встречаясь с такими же испуганными и взволнованными. Мальен Оретцев нежно касается моей щеки и вновь укладывает в постель, обнимая за талию.       Вокруг — плотная ткань палатки, в носу — отчётливый запах сосен.       В теле — легкая дрожь.       В окошке — мутная тень, посылающая воздушный поцелуй.