Отражение

Кэйа смотрит в зеркало на росчерк едва зажившего шрама, пересекающий веко и разделенный звездочкой необычного зрачка. Это его не красит. Этот шрам не то, что он хочет видеть или показывать окружающим, и Кэйа аккуратно завязывает черную повязку, перекидывает густую челку на правую сторону. Поправляет щегольской мех, который начал носить совсем недавно, и улыбается своему отражению фирменной, неизменно подкупающей друзей и врагов, такой… лживой улыбкой. Смотреть на нее самому отчего-то противно, хочется опустить голову и стиснуть зубы. «Прости меня, Дилюк. Что не оправдал твоих ожиданий, не мог быть хорошим… нормальным братом». Он встряхивается и не смотрит больше в зеркало, потому что такие мысли с утра не слишком полезно и продуктивно. Их можно позволить себе разве только совсем чуть-чуть. Пустая квартира встречает логичной тишиной. Она кажется не такой уж ужасной после целого дня болтовни, в которой как всегда взвешивается каждое слово, работы, где пока говорят, что рыцари бездельники, город может спать спокойно. И все-таки он не любит тишину, не привык к ней. Кэйа разбавляет ее перезвоном пары бутылок хорошего вина, купленных в «Доле ангелов» — конечно, там не будет продаваться плохого. Это вечер и завтра у него выходной, так что «думать» позволить себе можно. Кэйа наверное каждый раз ждет и боится этого времени, наливая в стакан красноватую жидкость. «С тобой же все в порядке?» Мысли врываются быстрее, чем он им это позволяет. «С тобой все в порядке?» Кэйа проглатывает немного прохладной успокаивающей жидкости и выводит несколько слов на бумаге. У него хорошая устойчивость к алкоголю, но лучше написать письмо до того, как он станет пьян, чтобы не марать слишком много бумаги. Странно начинать с такой фразы, и Кэйа приписывает что-то более отстраненное. «В городе все спокойно. Варка снова хвалит успехи Джинн. Дело с Эрохом идет как нужно, не беспокойся». Рука останавливается, сдерживая желание писать дальше, рассказать забавный случай о потерявшемся котенке, ловко спрятавшемся на дереве и царапающемся, пока его пытался спасти целый отряд, рассказать о… том, что он скучает. Кэйа слишком привык делиться с Дилюком каждой подобной маленькой подробностью своей жизни и получать в ответ тоже самое, делиться всем. «Почти всем», — губы расчерчивает невесёлая усмешка. Но между ними молчаливая договоренность лишь о коротких записках, о самом важном. Он рад, что может писать Дилюку хоть что-то. Что иногда даже получает ответ. Откровенно говоря, Кэйа бы продолжал писать даже без ответов, даже если бы письма приходилось складывать в ящик собственного стола. Рядом с теми ракушками. Кэйа допивает стакан, тут же наливая следующий, и собирается запечатать письмо. Он не успевает коснуться губами стекла, когда слышит размеренный глухой стук в окно. Звук хочется игнорировать, но Кэйа ещё недостаточно пьян, а кто-то снаружи слишком настойчив. Он открывает окно и впускает в комнату хорошо знакомого сокола. Птица встряхивает лапой с привязанным письмом и больно клюет в руку. «Весь в хозяина». Кэйа берет письмо и насыпает на стол немного семечек, имеющихся на такой случай. — Надо же, как вовремя ты прилетел, я могу сразу отправить с тобой ответ. Хотя… он подумает, что это слишком быстро. Впрочем, неважно. Кэйа невесомо проходится пальцами по мягким перьям, пока острый клюв их обладателя занят семечками, и разворачивает пергамент. «Всё в порядке. Серьезных ран нет. Благодарю за письмо. Д.» Перед последней фразой втиснуто подсохшими чернилами, будто было дописано позже. «Твой шрам уже не болит?» А какие раны есть? И что Дилюк считает серьезным? Кэйа тревожно вчитывается в это предложение и хочет спросить, но… Дилюк, в конце концов, хорошо умеет драться и сам разберется со своими ранами. От его вопроса ничего не изменится. Он убеждает себя в этом, отпивая залпом еще несколько глотков из стакана. Тут же следует новый болезненный клевок, как будто его руки перепутали с едой. — Ну чего тебе? — Кэйа отмахивается от птицы. Он дописывает в своем письме несколько новых строк. «С моим глазом все в порядке, а повязка придает неповторимое очарование, ты же знаешь. Не стоит беспокоиться, лучше береги себя. К.» Сокол с надежно привязанным к лапе письмом, уверенно взмахнув крыльями, вылетает в открытое окно. — Позаботься о нем, дружок. Только ты можешь это сделать, — говорит Кэйа в темноту. Еще пара стаканов и бутылка почти пустеет. Отражение, без меха, без повязки, в полурасстегнутой рубашке и немного захмелевшее смотрит на него тяжелым взглядом с пересекающим веко шрамом с правой стороны. Болит. Не эта зарубцевавшаяся, откровенно говоря, уродливая часть лица, хотя лучше бы она. Шрамы на сердце куда сложнее закрыть повязкой и сделать вид, что все так и надо. Хотя Кэйа очень старается. Эти шрамы не пройдут, даже если Дилюк вдруг когда-нибудь простит его. Они были там задолго до того, как Дилюк хотя бы познакомился с ним. «Прости, что существую в твоей жизни». «Если бы маленького мальчика не подобрали в ту ночь и он тихо умер где-то под дождем, возможно, всем было бы лучше. В первую очередь мне». «Прости… отец. Я не знаю, смогу ли выполнить то, что от меня ожидают». Холодный кинжал медленно ведет по руке, приятно и совсем немножко болезненно надавливая на плоть. Это было бы так просто… Слишком просто. Слишком большая роскошь заменить душевную боль физической, а может… он слишком труслив для этого. В конце концов, Кэйа все еще предпочитает одежду с открытыми предплечьями. Куда почетнее смотрятся шрамы, полученные в битве с хиличурлами. Если не знать, кто они такие… Кэйа не смотрит, как его отражение совсем не элегантно выливает в себя еще один стакан. Он один. У него нет завтра дел. Он может себе это позволить. В конце концов, заливать душевную боль алкоголем смелости пока хватает. «Я должен быть счастлив тому, что могу жить как обычный человек. Почему я имею наглость хотеть быть любимым?» Последние мысли тонут в вине. Несколько пустых бутылок уже убрано. Вид свежий и вполне опрятный. Кэйа аккуратно завязывает повязку и поправляет мех. Улыбается отражению своей фирменной улыбкой. Это просто еще один день.