Страшнее смерти

Бора стояла на коленях, смеялась и напевала песенку. То и дело она забывала, что напевает, усмешка таяла на её лице, и она начинала плакать, но потом забывала о том, что плачет, и снова начинала напевать. Она пела какую-то детскую песенку, которая безусловно была приправлена жуткой идеологией этой страны. То и дело, вместо песенки и плача, она тихо шептала: «Выпустите... Выпустите». Единственным звуком в холодной сырой подвальной камере, помимо песенки, плача и «выпустите, выпустите», было позвякивание цепей, приковавших Бору к стене много недель назад. Она пыталась развернуть мёртвое тело, чтобы добраться до ноги. Пожалуйста, официант, принесите мне салат из морепродуктов и еще одну ногу! Бора выглядела точно так же, как человек севший на самую суровую диету. Её арестантская одежда болталась на ней, как обвисший парус. Последний раз ей и её сокамернику принесли ужин девять дней назад. Кожа девушки прочно прилипла к черепу, обрисовав каждый изгиб и выступ. Глаза её нездорово сверкали в темноте. Губы обвисли и обнажили ряды зубов. Волосы её стали вылезать целыми темными спутанным пучками, а на оставшиеся нельзя было смотреть без содрогания. В общем, вид у неё был абсолютно сумасшедший. — Выпустите... Выпустите, твари проклятые...— прошептала Бора, звеня цепями и дотягиваясь до ноги сокамерника. Когда-то она думала, что знает, что такое настоящий голод. Но тот голод в сравнении с этим оказался всего лишь легким позывом к еде. — Выпустите... Её длинные худые пальцы зацепилась за штанину мертвого парня, но ненадолго. Бора положила голову на пол и заплакала, громко, навзрыд, словно ребенок. Позади неё в углу лежал скелет крысы, которую она убила и съела пять дней назад. Длинный розовый хвост по-прежнему остался на том же месте. Бора несколько раз пыталась съесть его, но это при всём её желании оказалось не под силу её организму. Почти вся вода в грязном тюремном унитазе была выпита ею за то время, что она провела без всякого визита. В камере воняло мочой, так как в туалет ходили прямо в углу, не желая расходовать небольшой запас воды в унитазе. Облегчать свой кишечник — и это было вполне понятно исходя из её теперешней диеты — ей не приходилось. Она съела весь свой запас еды слишком быстро. Безрассудно быстро. Теперь она это понимала. Она ведь до конца надеялась, что кто-то придет. Она не могла поверить в реальность происходящего. Ей не хотелось есть своего мертвого друга. Сама мысль об этом была ужасающей. Прошлым вечером ей удалось поймать таракана и съесть его живьем. Прежде чем она перекусила его пополам, успела почувствовать, как таракан заметался у неё во рту. В сущности, это было не так уж плохо, куда вкуснее, чем есть крысу. Нет, мертвеца ей есть не хотелось. Она не хотел превращаться в каннибала. Это было похоже на крысу. Она подтащит его ногу поближе… но просто на всякий случай. На всякий случай... Она не станет его есть, ни в коем случае! Бора слышала о том, что человек долгое время может обходиться без еды, если у него есть вода (воды не так уж и много, но я не буду об этом думать, не сейчас, только не сейчас). Она не хотела умирать. Она не хотел голодать. Она, на исходе своих сил и возможностей, была исполнена ярости. И её ярость росла наравне с чувством голода. Она ненавидела, и ненависть приказывала ей бороться за жизнь. Какое-то время ей казалось, что ненависть и борьба за жизнь бессмысленны, так как все те, у кого была возможность выпустить её, исчезли бесследно. Он уже не мог им отомстить. Потом понемногу, по мере того, как рос её голод, она начала понимать, что исчезнуть бесследно они попросту не могли. Только не здесь, не в этой стране, не эти люди. Все они сговорились против неё, против отверженной, которая вместе со своим другом осмелилась на свою беду поставить под сомнение глас тирана и диктатора. Им всем было просто страшно примкнуть к ним, даже если в глубине души они были согласны с каждым сказанным Борой словом. Нельзя в один момент избавиться от страха, так прочно выедающего сознание на протяжении многих лет, Бора убедилась в этом, когда в ответ на её публичный призыв к активным действиям получила молчание. Сила заключается в единстве, это однозначная правда. А в этой стране единства не было. Вернее, оно было, но только направлено было не против правительства, а против двух молодых людей, которые горделиво вскинули головы, когда сверху сыпались приказы встать на колени. А итог всего это очень прост, – её друг уже два дня как мёртв и лежит на соседней койке в недвижении, а она доходит тут же, рядышком, умирая от одного представления о запахе трупного разложения, который уже не за горами. Её пальцы снова зацепились за штанину мертвеца. — Ну же, — прошептала Бора. — Давай. Иди сюда… Труп медленно скользил по койке, комкая простыню. Ни один рыбак никогда не подсекал рыбу с такой осторожностью, с которой Бора тащила своего мёртвого друга. Вскоре его нога оказалась в пределах досягаемости Боры… если, конечно, Бора захочет ее достичь. — Прости меня... — прошептала она в адрес мертвеца. — Я не собираюсь есть тебя, дружище. Разве что мне придется это сделать. Она не подозревал о том, что во рту у неё обильно выделилась слюна. В пепельном свете сумерек, что лился в камеру сквозь узенькое окошко под потолком, Бора расслышала какой-то звук, но сначала он был таким тихим и странным — позвякивание металла о металл — что она посчитала его плодом своего воображения. Но потом раздался голос, и она мгновенно подскочила на своей койке. Глаза на её истощенном лице широко раскрылись и заблестели. Голос плыл по коридорам административного крыла, потом по лестничным пролетам в коридоры подвальных помещений, и наконец достигал ушей Боры: — Хээээээээй!? Есть тут кто-нибудь?! Бора думать забыла о ноге своего сокамерника, она пошатываясь подскочила к двери, насколько ей это позволяла цепь и схватилась обеими руками за прутья решетки. Теперь она могла расслышать шаги. Ей хотелось расплакаться от облегчения… в конце концов, она спасена… но в сердце у неё вместо радости вдруг возник страх, растущий ужас, заставивший её жестоко пожалеть о том, что она не промолчал. Промолчать? Господи! Что может быть хуже голода? Мысль о голоде заставила его вспомнить о ноге. Мертвец раскинулся на спине, и одна из его ног свисала с койки. Область голени — ее самая мясистая часть — претерпела значительные изменения. На ней были следы зубов. Бора прекрасно знала, кому принадлежали эти зубы, но почти не помнила о том, как это произошло. Об этом напоминал только металлический вкус крови на губах. Чувства отвращения, вины и ужаса преисполнили её, из глаз градом потекли слезы и она.... Проснулась. Над головой, на четвёртом этаже по прежнему возня. И не надоело же им таскать эти трупы, чёрт возьми?! Но из окна под потолком, (Господи, так похожего на окно в тюремной камере!) уже давно льется холодный воздух, и от этого Бору бросает в дрожь. Она заворачивается в дырявую простыню, служащую одеялом и прикрывает глаза, но перед ними по прежнему стоит картины из кошмара: искусаная, кровоточащая нога мертвеца, которая мелькает, как изображения с разных ракурсов. И глаза Боры вновь распахиваются на всю ширину. Чёрт.... Чёрт вас всех подери!... Той ночью ей так и не удалось уснуть.