Синие с красным розы на запястьях

Кровавые рисунки на моих губах Оставят красный след на твоих щеках Ты так не хотела Ты так не хотела... Убей меня, Эйс! – Наши веки

      — Ты... Ками-сама, — вырывается из Исаги на японском, следующее он продолжает уже на немецком: — ты настоящий придурок, что скатился до этого. На это лишь глухая усмешка и после кривой оскал. Больно. Было больно так же, как когда он нажимал на нож, ведя по ладони, специально поглубже, чтобы больше крови. И она была — капала на пол, на коже оставляя следы. Была к себе беспощадная мысль, что так он точно добьется цели, так Исаги, вовремя оказавшийся в Германии по своим футбольным делам, будет здесь. И он здесь, обрабатывает порезы дезинфицирующим средством, держа в своих ладонях его трясущуюся. — Но ты сейчас у этого придурка дома. Было страшно. Страшно так же, как когда он смотрел на кровь, а она все не останавливалась, страшно потерять сознание, страшно от чувства, когда нож над ладонью, чтобы еще раз порезать, а ты знаешь, что будет больно. Страх боли, но она не страшнее той боли в грудине. Страшно было, что Исаги просто проигнорирует его, а он зря трясущимися пальцами печатал ему сообщение, смехотворно жалкое, заляпал своей кровью экран, и все в надежде, что тот его заметит. Насколько далеко пришлось бы пойти? — Ты просто жалкий, Кайзер, поэтому я не смог это так оставить, — говорит Исаги, с сосредоточенным лицом заматывая обработанную ладонь бинтом. Кайзер доволен и таким ответом. Главное, что он все равно здесь. — Ты сверг меня... ты растоптал меня. Теперь ты должен понести за это ответственность. И ведь это так. Он растоптал его чувства, хотя это должен был с ним сделать Кайзер, показать, кто император на поле. Но Исаги обыграл его, так впридачу еще забил собой всю голову. Настоящий эгоист, выращенный в этом Блю Локе, он забивал не эти чертовы голы в ворота, а в его черепную коробку мыслями, которые разъедали его душу. И, казалось, какое теперь Исаги вообще до него дело? После окончания Блю Лока, они разъехались по разным странам. Йоичи пошел в Японскую сборную, а Кайзеру оставалось подписать контракт во взрослую Лигу все тех же Бастардов. Исаги покоряет мир, он — настоящая легенда, а кем стал Михаэль? Тенью прежнего себя. Отчаявшимся, жалким в собственных глазах. Футбол теперь не доставляет удовольствия — не то что бы раньше доставлял, все это было для него лишь ради денег и славы, — когда рядом не было Исаги. Исаги, который бесил своим развитием, но вызывал жгучее желание сокрушить, испортить жизнь, играть почти насмерть. Никогда такого не было, чтобы Кайзер действительно выкладывался на полную. Всегда было достаточно и того, что он делал, но появился кто-то, кто заставил прикладывать усилия, по-настоящему ненавидеть, дал вкусить ему поражение, а все величие затоптал ногами. Никогда еще Кайзер не смотрел в зеркало и видел перед собой не красавца, профессионала в своем деле, спортсмена, короля, а маленькое убогое существо, под стать всем людям, слабака, который подвластен таким чувствам, как любовь, что всегда делает человека беспомощным и бесполезным, что всегда Михаэль отметал от себя подальше. Потому что знал: познав вкус любви, он станет тем, кого будет ненавидеть. Ненавидеть за свою слабость, покорность и отчаяние. И теперь ненавидеть не Исаги, не того, кто сокрушил — а себя. Выпрашивать внимание, надеяться на глупость, но не получать ничего. Смотреть со стороны, как тот развивается, крутится по всем спортивным каналам, журналам и соцсетям, смотреть каждое интервью, читать новости в желтой прессе и вестись на сплетни. Мониторить его инстаграм и твиттер, в которые редко что-то выкладывали, но ловить каждый пост, лишь бы знать, что еще происходит в его жизни, кроме футбола, и сделать вид, что он, Кайзер, в ней как-то участвует. Это стало зависимостью. Ненормальной, и Кайзер упрашивает сам себя перестать, гоняет себя на тренировках, почти доводит до слез, которые он не замечает, пока его пинком под зад не отправляют домой. Вечные тренировки, лишь бы не успевать думать, чтобы голова была пуста, а мышцы все потяжелели от нагрузки. В его стиле забыться в одноразовых связях, — в глазах других он спокойно может отдаться любой фанатке, и девушек и парней действительно было много, кто согласился бы на такое. Михаэль может, но мало кто знает, что он не такой. Он сам понял это, когда так глупо и наивно зацепился за одного японца. Он оказался верным своим непрошенным, ненавистным чувствам. Кайзер может на них плюнуть, убедить себя, что так будет легче, а потом все само пройдет, как страшный сон — но не хочет. Эта зависимость не заканчивается на Исаги и чувствах к нему, а на жалости к себе, этих дешевых страданиях. Точно порочный круг. Когда кажется, что пришла хоть толика облегчения, а потом в одурманенную человеком голову вновь лезет мысль, кончики пальцев подрагивают от желания себе, рядом, близко, а возможности нет, нет никакого права, и снова изводишь себя, жалеешь, ненавидишь, загоняешь в угол, тренируешься и тренируешься. — И для чего только столько драмы... — вздыхает Исаги, завязывая узел и отрезая лишний бинт. Прямо признаваться себе сложно. Сложно показывать себя перед кем-то — перед кем-то, кого любишь, — таким слабым и жалким. Кайзер вряд ли признается вслух, для чего и почему «столько драмы». Не сейчас, когда наконец-то рядом, ухаживает за ним, хоть и нехотя, оторвавшись от своих дел. — Для чего ты это сделал? Чтобы привлечь мое внимание? Зачем? — давит Йоичи, потому что молчание и долгий взгляд Кайзера на его лице вызывает в нем беспокойство. Он откладывает ножницы, закрывает маленькую аптечку и ставит туда, откуда в спешке взял. Белая раковина в некоторых местах была испачкана красным, видимо Кайзер в панике за нее хватался. Йоичи включает кран и начинает смывать следы с неясной тревогой за ребрами. С этим же Кайзер, наконец, говорит: — Потому что я хотел, чтобы ты ко мне пришел. И ты пришел. — Потому что ты написал мне всякого и прислал фотографию... Ты думаешь, это нормально? Может, у тебя какое психическое расстройство? Тогда это не ко мне. Михаэль улыбается на чужое раздражение. Видно, что Исаги нервничает, поэтому так язвит. Ему, на самом деле, пытались вправить мозги. Несс пытался узнать, что с ним происходит, но Михаэль ничего не говорил. Он пытался его расшевелить прогулками, но это не помогало. Алексис видел, что Кайзер это ценит, но не готов говорить о своих чувствах, поэтому старается его не беспокоить и поддерживать, но он знает, конечно он знает, почему его друг такой. То, что зарождение каких-то чувств началось еще в Блю Локе, было понятно одним вечером после матча с Англией. А после того, как они вернулись обратно в Германию, Михаэль ходил с апатичным видом, — стало подтверждением. К сожалению, Кайзер не хотел его слушать, а Несс уже не знал, как до него достучаться. Ноэль Ноа, не питавший каких-то особых чувств к нему и вообще к кому-то, кроме, кажется, Эго и Исаги, неожиданно начал заводить с ним разговоры, пытаться направлять незаметными советами, и стоял за ним молчаливой скалой. А кроме них у него никого не было. И Кайзер правда их ценит, как бы не ворчал на Ноа и срывался на Нессе. Но ему не нужно это, ему нужен был только Исаги. — Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне, и лечишь мои ручки, — расслабленно улыбается он. Страх рядом с Йоичи его оставил, он мог снова стать тем Кайзером. — Ты можешь быть посерьезнее? — вскидывает на него взгляд Исаги, сам схватившись за раковину. Михаэль сидел на бортике ванной, ухмыляясь и держа перевязанную ладонь на колене. — Это нездоровая херня, Кайзер. И это сейчас преграда в моей жизни. А ты понимаешь... Мне не до этого. Да и ты... Ты популярный футболист, красивый и умный, что ты с собой делаешь? Тот морщится на эти слова. «Преграда в жизни» — вот, кем он всегда был для Исаги. В футболе не давая покоя, а сейчас в реальной жизни. Но и Исаги стал для него ловушкой. И это не сравнится ни с какой преградой, стеной — их можно обойти, перелезть, сломать, а он в этом капкане так и остается пойманным. — Ты не хочешь меня понимать. Исаги вздыхает, кидает: — У меня дела, мне некогда с тобой нянчиться. Выходит из ванной комнаты, а Михаэль подрывается за ним: — Когда ты улетаешь обратно? Исаги отвечает уже в прихожей: — Завтра вечером. — Переночуй у меня. — У меня отель рядом с аэропортом. — Я отвезу тебя, — не отстает Кайзер. — Кайзер... — тот в последний раз смотрит на него, качает головой и скрывается за дверью. Михаэль сжимает ладонь и тут же шипит от боли: покалеченная ладонь саднит, при движении он чувствует, как бинт приклеивается к ранам. Этого было мало. Исаги показал свое отношение к нему. Так, на что он надеется? «В любом случае, ты знаешь мой адрес, мой милый Йоичи», — шепчет он в пустоту квартиры.

***

      Исаги приходит вечером. Стучит в дверь, а Кайзер, как будто ждал его, как верный пес, ему сразу же открывает. — Ничего себе не выдумывай, — хмуро говорит Исаги. — Да-да, конечно. Михаэль на все согласится. И ему даже как-то приятно видеть, как тот ведет себя так, будто знает каждый уголок квартиры, хотя видел только ванную и прихожую. Как будто что-то домашнее появляется в отставленном маленьком рюкзаке — прилетел налегке, — еще одной паре обуви на коврике, звуках льющейся воды из ванной комнаты и закатанных рукавах. Исаги говорит «Ты о себе не в состоянии заботиться», и хозяйничает на кухне: рассматривает содержимое холодильника, включает чайник, параллельно расспрашивая где что находится, колдует над плитой, быстро нарезает овощи и жарит куриное филе. А Кайзер, уперевшись подбородком о ладонь, с блеском в васильковых глазах наблюдает за ним, забывая о всех проблемах. Как будто так было и будет всегда. Перед ним ставят большую кружку с ароматным чаем, тарелку с едой и садятся напротив. — А ты? — выгибает бровь Михаэль. — Ешь, Кайзер, тебе нужны силы, а то ты выглядишь истощенным. А обо мне не переживай. — Исаги делает глоток из своей кружки. — Неудивительно, что тебе дали выходные. — Откуда ты знаешь? — удивляется Кайзер. Йоичи открывает рот, чтобы ответить, но потом отмахивается, так ничего и не сказав. Он не уходит, а молчаливо сидит с ним, будто чтобы убедиться, что Кайзер все съест. Иногда Исаги не понять, но не ему об этом говорить. Так и проходит их ужин. Йоичи отправляет Кайзера в ванную разбинтовывать ладонь, чтобы снова обработать, а сам быстро моет посуду. Только когда порезанная ладонь оказывается в его руках, Исаги говорит: — Ты думай хотя бы о футболе. Это же будет мешать, болеть, а будешь скрывать — в перчатках будет потеть и доставлять тебе дискомфорт. Ты вообще ни о чем не думаешь. — Вообще-то я думаю о тебе, — ухмыляется Кайзер. — Ты не должен обо мне думать, — и этими словами бьет наотмашь, похлеще пощечины. У него мутнеет в глазах, а в груди заводится сердце. Если сейчас сказать, признаться, то он все испортит? Он рвано вдыхает полной грудью, но она трепещет не от уверенности — это было обычное отчаянное непонимание. Почему так жестоко? Почему не получается по-другому? Кайзер сам виноват. Он не думал тогда, в Блю Локе, о последствиях своего поведения. Он вообще не думал, что это во что-то перерастет, что вляпается в это по самое горло. И теперь он недостоин Исаги и его чувств? На ватных ногах Михаэль выходит вслед за Исаги, тихо просит на пороге своей спальни: — Можешь... Пожалуйста, поспи со мной. Обещаю, приставать не буду. Йоичи кивает. Кайзер даже в этом случае хватается за шанс, и пусть ему плохо, плевать, что с каждым таким действием, он делает себе же больно, но когда Исаги, переодетый в его домашние футболку и шорты, ложится на вторую половину кровати, сердце подпрыгивает в груди. Он выключает свет и скидывает с себя халат. Ему так хочется прильнуть к горячему телу, почувствовать каждым сантиметром кожи чужую, крепко обнять и поцеловать в шею, но он только смотрит на спину, вслушивается в его размеренное дыхание, и, придвинувшись ближе, засыпает рядом.

***

      День за днем, сколько недель прошло? Когда порезы стали не для того, чтобы привлечь внимание, а методом справиться с настоящим собой? Сколько крови было пролито, и сколько линий расчерчивают черные колючие стебли? Они трутся, когда натягивает компрессионные рукава, они болят, когда на тренировке за руки хватаются, по ним бьют, чтобы остановиться и удержать или отобрать мяч. Эта боль стала его наказанием за слова, сказанные в прошлом, за действия, сделанные в порыве ярости и ненависти. И от обычных царапин от тупого ножа, которые заживали за несколько дней, доходит и до глубоких порезов лезвием — все это неважно, это единственные изменение в его жизни: наблюдать, как потихоньку они затягиваются или немного кровоточат, если их слишком сильно задевают в игре. Кайзер ненавидит свою слабость, ненавидит то, кем он стал, и то, перед чем он склонил смиренно голову. Мысли, смешанные с чувствами, не дают покоя, а он позволяет им крутиться вместе, душить его, становясь тяжестью на груди и ношей на плечах. Отключенный телефон, а он спрятан, укутан одеялом после того, как загонял себя на тренировках и в спортзале, от сообщений Несса, уведомлений от комментариев и лайков под его постами, от новостных групп, от спортивных статей. От всего мира в своей квартире, под одеялом, на стороне кровати, что когда-то была занята другим, и хранит еще слабый запах его шампуня и кожи. Михаэль сбегает от всех, как трус. Он не ищет себе оправдания — он просто делает. Как когда-то просто говорил, как когда-то точно так же просто делал. Не задумываясь, в угоду самому себе и лживому спокойствию. Может, Кайзер никогда и не был сильным, независимым, неподвластным чувствам обычных людей, гордым и величественным. А просто делал вид. Просто скрывал в себе мальчишку, которого недолюбили, которому недостаточно уделили внимания, а он нашел спасение в футболе. А когда нашел человека... Все испортил, но схватился за него по-детски наивно. Как схватился и за Несса. Как и делал вид, что Ноэль, за отнятое внимание других, за то, что затмевал собой, его раздражал. И для того, чтобы осознать это, ему пришлось докатиться до подобного, оказаться на дне вырытой собственными руками ямы. В такие моменты осознания, что приходят раз за разом, день за днем, он хватает лезвие, а иногда нож острее остальных, и давит на кожу, смотря, как собираются капельки крови. Это были то не глубокие порезы, то, себя не жалея, глубже и глубже. Сначала, как тогда, в первый раз, у него была паника, страх, но это быстро прошло. Все, что ему нужно было, это отрезвляющая хоть на время боль. Так жалко... Хмыкает сам себе каждый раз. В выходной, не вставая с постели еще ни разу, Кайзер тянет на свои колени макбук, игнорируя вкладки с соцсетями, открывает поисковик и вводит нужный сайт, листает его, вводит нужные данные и тяжело вздыхает, когда не может вспомнить реквизиты несохранившейся карты. Приходится встать, чтобы взять ее из кошелька, лежащего на тумбочке в прихожей. Босыми ногами он ступает на прохладный пол, содрогаясь от холода после теплого одеяла, и шаркает в коридор. Раздавшийся по квартире звонок заставляет его испуганно дернуться. В свой выходной Кайзер никого не ждет, и даже если это Алексис, он пошлет его куда подальше. Потом обязательно извинится, а сейчас... Он в шоке отшатывается от дверного глазка, а потом хватается за ручку, нервно крутит замок и распахивает дверь, чуть не сбив человека. — Йоичи?.. — получается слабо и хрипло, горло в мгновение становится сухим, а губы еле шевелятся. Исаги, с растрепанными иссиня-черными волосами, большими блестящими глазами, в распахнутой ветровке и мокрыми брюками — видимо он бежал, а на улицах Мюнхена идет дождь, а Кайзер даже не знает, зашторив окна, — стоит с чемоданом рядом, выглядя то ли злым, то ли обеспокоенным. На его лице залегли тени, явно выраженные синяки под глазами и бледность кожи — Кайзер выглядит еще хуже, он видит это каждый день в зеркале, но болезненный вид Исаги пугает его больше. — Я... — выдыхает Исаги, а потом гуляет по нему взглядом, хмуря брови и кривя губы. Когда он доходит до татуированной руки, он в ужасе округляет глаза, хватает чемодан и почти толкает немца, залетая в квартиру, захлопывает дверь, чтобы следующим не вызвать внимание у соседей: — Блять, ну какой ты дурак! — выкрикивает он, хватаясь за его плечи и приблизив их лица. Михаэлю в ступоре приходится немного склониться. — Ты не мог прямо сказать, что чувствуешь ко мне? Обязательно это показывать таким способом? — пальцы на плечах сжимаются, он продолжает на повышенном тоне: — Обязательно это делать, чтобы добиться внимания?! Для чего у людей рот?! Сказать прямо?! Ты извел меня тогда, а эти недели в Японии я не знал куда себя деть, старался все быстрее уладить, собрать вещи, чтобы к тебе, придурку, прилететь, узнать помер ты или нет. Ты же на сообщения не отвечаешь, выключил чертов телефон! Мне пришлось доставать Ноа, а потом Несса! Господи, за что ты мне такой... А потом, так же неожиданно и импульсивно, крепко обнимает, пытаясь не касаться его руки. Михаэлю необходимо некоторое время, чтобы прийти в себя и осознать все сказанное, осознать, что Исаги здесь, у него, переживал за него все это время, а он, утонув в жалости к себе, оборвал все связи и даже думать не мог, что до него есть какое-то дело, что из-за него важный ему человек страдает. — Прости... — только и может выдавить он, положив ладони на спину Йоичи и прижав его к себе. — Мне нахрен не сдались твои извинения, — бурчит тот ему в плечо, уткнувшись в него носом. Кайзер чувствует, как короткие ногти царапают ему голую спину — он ведь был в одном белье, — и цепляются за него, так точно останутся красные лунки, но ему было наплевать. Наплевать на прохладную, с каплями дождя ветровку. Он зарывается в волосы и вдыхает их запах. Они стоят так, пока Исаги первый не отстраняется. Кайзер ничего не говорит, просто показывает, чтобы он раздевался, и, перед тем как пойти на кухню заваривать чай, накидывает на себя халат и надевает тапочки. Видимо разговор им предстоит тяжелый. Сидя в гостиной на диване, они сначала молчат, но вскоре Йоичи, прийдя в себя от того всплеска эмоций, говорит: — Я тоже виноват. Мне жаль, что я наговорил тогда всякий бред. — Пф, — фыркает Кайзер, игнорируя внимательеый взгляд, — ты был прав во всем. Я поступил как ребенок, желающий получить конфетку любыми способами. В общем, я поступил как самый конченный человек, надавил на жалость и... — Стой, хватит, — обрывают его. Исаги трет ладонями лицо, борясь с головной болью и усталостью от долгого перелета, Кайзер пытается предложить ему отдохнуть, заметив это, но ему не дают: — Если бы я тогда не пришел, возможно ты бы не продолжил это делать. Ты бы понял, что это не работает, и бросил это дело. Но попробовав один раз, получив на это внимание, ты нашел в этом смысл. Не знаю, как это объяснить... Но, возможно, тогда от моего внимания ты получил облегчение, это сработало, и сейчас, делая это вновь и вновь, ты хотя бы на время можешь почувствовать себя лучше... Извини, я снова анализирую, я просто... мне так жаль, что все это происходило... Исаги садится на диван с ногами и обнимает колени, сжимая ткань брюк. — И ты здесь из-за жалости? Если это так, то лучше уходи, мне хватает жалости, чью-то еще я не выдержу. — Кайзер откидывается на спинку дивана, и даже сейчас, разглядывая его, тот выглядит вальяжно, несмотря на потрепанный и усталый вид, нерасчесанные волосы и слипающиеся глаза. — Нет, это не так. Я здесь не поэтому. Исаги, наконец, ловит ответный взгляд, и продолжает: — Я просто не хотел признаваться самому себе. Но эти недели... Нет, даже на следующий день, когда ты провожал меня в аэропорт, я понял, что просто сбегаю от своих чувств. Кайзер ничего не отвечает. В его мутных глазах проскальзывает искра, но они все еще не могут сказать это вслух. — Забавно, — хмыкает Йоичи, вспомнив, — Юкимия когда-то сказал мне, что я похож на тебя, а я тогда разозлился, потому что: «Как это так, я похож на этого ублюдка?» Для меня это было оскорблением. — он прячет глупую улыбку в коленях, Михаэль ничего забавного не видит, не понимая, к чему ведут. — Ну, в итоге это оказалось так: мы похожи. Хотя бы в том, что не признавали свои чувства и не могли о них сказать. — А сейчас можем? — Ну... Не знаю? По крайней мере, не можем сейчас. Или нет? — тянет он, а потом говорит: — Я прилетал тогда насчет сезонного контракта в Бастард Мюнхен. Встретился с Ноа, менеджером... В общем, я подписал контракт и вроде как прилетел сюда... надолго. У Михаэля захватывает дыхание. В свете настольной лампы его глаза блестят, а блондинистые волосы светятся. Его буквально ведет к Исаги, он поддается к нему, тянет нуждающе руки, а тот их мягко ловит, позволяет себя обнять, гладит лопатки, переходя на плечи, потом — спину, все ласкает и ласкает, а Кайзер впервые за это время чувствует окрыленность, а в грудине теплится, варится патокой надежда. — Что, если я признаюсь сейчас? — шепчет он горячо в шею. — Тогда я признаюсь в ответ. — А может я хочу, чтобы ты признался первым. — Кайзер... Тот вдруг заливается смехом, звонким и открытым, губы его касаются нежной кожи Исаги, дразнят и вызывают мурашки. Исаги ловит слухом и на это улыбается. Кайзер отпустил себя и это вызывает в нем нежность, которой, кажется, даже через край. Они вдыхают воздух и выдыхают одновременно: — Я люблю тебя. Молчат немного, а потом опять одновременно: — Я первый сказал! — Эй! — Вообще-то я! Исаги залечит его раны и не даст нанести новые. И пусть останутся линиями поверх стеблей, но розы распустятся новые, полные жизни.