Полынь и пепел

      Месяцы пролетели как мрачный миг. Исцеляющие зелья для Гермионы снова оказались тщетными; несмотря на заверения Лонгботтома (великий Салазар, как же низко он пал, если сотрудничал с этим проклятьем своего существования, Лонгботтомом, из всех людей!) о том, что состояние Грейнджер к настоящему времени должно быть в порядке, ничего не изменилось к лучшему. Или худшему.       Гермиона продолжала бороться, а Северус начал чувствовать себя беспомощным, бесполезным и сломленным. День за днем он приходил в Сент-Мунго, наблюдая за ней. Ожидая. Надеясь.       Размышляя…       Он не смел признаться самому себе, что боится вновь ее подвести. Он не был трусом; он просто утратил надежду.       Холодным ноябрьским утром, когда воздух был ясным и серым, когда снег сыпал с неба, а земля была покрыта толстым слоем льда, он остался в больничном крыле, дожидаясь, пока она проснется. Северус вспоминал день Битвы за Хогвартс. Свирепая львица, которой она всегда была, в тот день Гермиона была неудержима, нанося опасные, а иногда и откровенно темные проклятия то тут, то там, защищая всех, кто ей дорог. Она была покрыта потом, кровью и боевыми шрамами, но ее было не остановить! Северус вспомнил холод, пронизывающий его до костей, когда Артур Уизли принес ее к нему, вытащив из-под груды обломков, раненную, но не сломленную. Северус вспомнил, как сильно тряслись его руки, когда он забрал ее у Артура. Он вспомнил… Как много потерял в тот день. Он вспомнил, как Гермиона была всем его миром, единственной константой, единственным источником его счастья…       Он был так благодарен ей; он даже не понимал, почему он допустил, чтобы между ними пролегла пропасть.       Северус казался себе идиотом и проклинал свой вездесущий моральный кодекс, понятный только ему. Как он смеет считать себя достойным кого-то вроде нее? Кого-то чистого и всепрощающего? Как он посмел разрушить ее жизнь своими тщетными попытками надеяться?       Конечно, когда Битва закончилась, Гермиону выпустили из больницы Святого Мунго, и он решил ее отпустить. Северус сжал перо онемевшими пальцами, вспоминая обиду в ее глазах, когда она услышала его патетическую речь о том, что нужно отпустить и жить дальше. Когда она, не сказав ни слова, вышла из комнаты навсегда, Северус понял, что он ничего не может сделать, чтобы вернуть ее, и что у него без нее тоже не будет причин оставаться. Она была свободна; он зашел в тупик. Глубоко вздохнув, он встал и покинул их дом, ненадолго ставший общим.       И вот он снова вернулся в ее жизнь, где она страдала из-за собственного упрямства и его глупых ошибок. Северус был достаточно компетентен, чтобы понять, что ее психическое состояние было в полном порядке, что темное проклятие, которым она была поражена, давно исчезло, но ее состояние все еще колебалось между двумя крайностями — один день она оживленно болтала с ним, другой день она все еще считала себя на шестом курсе. С ужасающей ясностью Северус понял, что понимает причину ее поведения. Какой бы умной ведьмой она ни была, она знала все о чарах памяти, она помогла Лонгботтому вылечить его родителей и пыталась вернуть Грейнджеров, ее щиты Окклюменции были почти такими же прочными, как у самого Северуса. И именно в этом заключался ответ на ее так называемую «болезнь».       Гермионе не хотелось возвращаться в реальность, поэтому она спряталась за своими щитами и заблокировала все лекарства Лонгботтома. Она продолжала думать, что все это было в ее голове, и боль, усталость от притворства, что все в порядке, держали ее в ловушке этого заблуждения. Ее отрицание было таким сильным, таким полным, что она не могла позволить проявиться своим настоящим чувствам, иначе сойдет с ума.       Он глубоко вздохнул. Для такой блестящей женщины она сейчас играла такую королеву драмы, что у него не осталось сил даже на сарказм. Тем не менее, Северус вспоминал, как она признавалась ему, что в те дни после войны ее жизнь не имела для нее большого значения. Потеря родителей, опасная работа, которую она, тем не менее, любила, и ее друзья, живущие своей жизнью, когда она сражалась в одиночку.       Он знал, сколько боли она пережила, но она отказывалась признавать это; она всегда была слишком для всех вокруг. Слишком умна, слишком смела, слишком гениальна, чтобы признать ошибки.       Что касается его собственных эмоций… Северус не знал, что чувствовал на самом деле. Все, что он знал, это то, что они постоянно находились в смятении. Каждый раз, когда он видел ее, всякий раз, когда он был рядом с ней, он просто не мог сдерживать свои чувства. Всякий раз, когда она улыбалась ему, когда он касался ее руки, когда он держал ее в своих объятиях… Она всегда была для него в самый раз, просто идеальной, но он прогнал ее, когда она решила выбрать его.       Ненависть к себе переполняла душу Северуса. Она хотела быть с ним, и он мог ей помочь, но позволил ей вот так страдать. Вот почему он презирал себя. Потому что он заставил ее усомниться в себе. Потому что он был достаточно эгоистичен, чтобы сделать ее несчастной только для того, чтобы еще немного пожить в блаженстве неведения. Потому что он был не способен любить кого-либо, не причиняя им вреда. Он должен был попытаться стать лучше, чтобы помочь Гермионе и осмелиться жить своей жизнью. Ибо все, что он делал все эти годы, было попытками действительно избежать своего жалкого существования. Он тоже скучал по ней, теперь он действительно мог признаться в этом, по крайней мере, самому себе, он скучал по ней и по их недолгим дням вместе. Она была единственным человеком, с которым Северусу не нужно было притворяться, она соответствовала его блестящему интеллекту и была слишком снисходительна, особенно к потерянным душам вроде него. И она хотела быть с ним по какой-то безумной причине, но Северус поклялся себе, что сможет попытаться.       Вот почему он должен был измениться ради нее. Ради себя. И ради них.       — Я все исправлю, Грейнджер, — отчаянно прошептал Северус. — Обещаю.