Дичь

Выстрел из ружья сопровождался остервенелым рычанием и воем. Из их пастей текла пузырчатая слюна: она падала на рыхлую сырую землю и разлагающуюся траву небольшими комками, скапливалась на волосках у подбородков, замерзала, слипалась и образовывала мерзкие сосульки. Глаза ярко горели жёлтым, что видно их было даже сквозь разрастающийся стелющийся туман. Они поскуливали, устремляя взгляд куда-то в пустоту затуманенного поля, в густой лес. Начался сезон охоты. Каждый год его открывали северные. Их охота была больше похожа на развлечение, которым они утверждались в своей силе и выносливости. Они выходили в поле и ловили одну единственную дичь, завезённую туда за день или пару дней до начала. Дичь всегда находилась, после чего её тушу разделывали и делили меж собой все, кто участвовал в охоте. Первый кусок всегда доставался тому, кто её поймал, а дальше делёжка происходила по старшинству, пока от мяса не оставались лишь кожа и кости, потроха, которые были непригодны в пищу. — Вперёд! — мужчина крикнул и пошёл вслед за стаей волков, рвущей под собой почву. Они всё ждали его приказа, потому метались у колëс внедорожника туда-сюда, заглядывали ему в глаза, нюхали землю, а стоило отдать команду — рванулись, сбивая друг друга с ног, перепрыгивая ухабистые дорожные колеи. — Яр, они уловили его след, он шёл на восток. Яр лизнул палец и поднял его над головой, после чего его чёрные, как смоль, брови нахмурились, и, он остановился. — Юго-запад, как и все дни его пребывания здесь, — тихо прошептал задумчивый Яр, но позже вышел из какого-то глубокого транса, продолжая говорить громче уже с Соколом, — ветер юго-западный, в колосьях запах исчезнет. Останови их, он не мог далеко уйти. — Эй, — сдирая на бегу с себя одежду и превращаясь одновременно, Сокол устремился за товарищами, потрясывая серой шкурой и высунув язык на бок, будто на улице был не минус, а плюс. Когда их след исчез, Яр наклонился над землёй, взял небольшую горству в руку и покрошив её комочки, втянул запах. Пахло осенью. — Слишком просто для охоты, — думалось ему.

***

Он тихо сидел в неглубоком овражке и тёр ляжки друг о друга, пытаясь хоть как-то согреться. Два дня без еды, воды и тепла он пересидел там, укрываясь соломой. Тонкая ветровка порвалась в попытках залезть на дерево, чтобы рассмотреть возможность побега. Побега, который он хотел, но боялся совершить — слишком мало навыков в борьбе за собственную жизнь. Из-за перепадов температур сильно хотелось писать, но было страшно это сделать, ведь он мог оставить свой след. Он знал, почему так долго не слышал их и не слышит до сих пор. Ему дали фору, чтобы он успел убежать, чтобы мог найти укрытие, чтобы игра была интереснее. Если бы он не родился от шлюхи, как его папу называл брат, то его жизнь была бы не такой. Во многом он винил именно своё происхождение, но выбора ему это не оставляло, в конце концов, он уже здесь. Уже сидит и ждёт чего-то. Пасмурно, солнца не было уже неделю видно за тучами. Начало ноября радовало тем, что не было хотя бы дождя и снега. Воздух был влажный и тяжëлый. Сколько сейчас времени, сколько ему осталось ждать, когда это закончится — не знал, подсознательно и не желая того знать. Может, он сможет встретить местных и они ему помогут, но сюда он ехал часов 5, если не больше, а по дороге видел только поле, реку, лес, и так по кругу. «У кого-то хуже», — утешал он себя и замер, когда послышался шелест и треск колосьев. Откуда он слышался — было не понятно. От ветра постоянно шелестело вокруг, этот шелест его убаюкивал. Громкий и быстрый кто-то приближался. Мальчонка зажмурился и вдохнул холодный воздух глубоко в лёгкие. Заскребло морозцем по носоглотке и запершило горло. Если это конец, а это определённо он, то стоит ли бежать без оглядки или смириться? Однозначно смириться. Он не сможет бежать. Его тело закостенело, ноги не слушались и трясло, трясло так, что он прикусил язык. По щекам предательски не вовремя потекли слёзы. Он крепко сжимал ноги, боясь, что сделает то самое в такой неподходящий момент. Если останется жив, то просто замёрзнет или напорется на кабанов, рыщущих в поле в поисках пищи. Может это и есть кабан. Волосы начали щекотать уши, ощущение, что его трогает кто-то, а под задницей колосья начали проваливаться куда-то вниз. Он не оглядывался, сидел ровно, как-то подсознательно ощущая, сколько метров до него осталось кому-то. — Я предлагаю тебе помощь, — начал говорить голос, так близко, что дыхание обжигало ухо. Собеседник запыхался и дышал так близко, пуская клубы пара изо рта, потому что был тих. — Ты не можешь отказаться, я чувствую, что ты замёрз, хочешь есть и тебе страшно. Я выведу тебя отсюда. Щёки, мокрые от слёз, покрылись корочкой. Ветер безжалостно обдувал мокрые дорожки, жёг холодом кожу. — Хватит плакать, ты же хочешь отсюда уйти? Пошли. Нужно уходить сейчас. Они уже здесь. Они уже рядом. Дрожь не унималась. Они здесь и бежать бесполезно. Они найдут его. Этот голос, возможно, является одним из тех голосов, ищущих его. Когда сверху на плечи навалилось что-то тяжелое, сердце ухнуло. Мальчик не сдержался. Внизу потеплело. Пахну́ло аммиаком. Стыдливо он подтянул колени и спрятал голову в них. — Тебе настолько страшно? Я дам тебе свою одежду потом. От этого необходимо избавиться, иначе они пойдут по запаху. Не молчи, скажи уже что-нибудь. Немой что-ли? — Ты один из них? — Я не такой, как они. Ты чей? Как тебя зовут? — перед мальчиком упали небо и земля. Запах наступающего гона, распалённый, цепкий, слегка солоновато ощущающийся на языке вдруг начал распространяться вокруг. Определëнно опасный запах, которого стоит сторониться. Так пах брат, когда мальчика закрывали в комнате. Не для того, чтобы мальчик не вышел к нему — чтобы брат до него не добрался. А он пытался, бился о дверь и не будь она железной, новой — слетела бы с петель в ту же секунду, когда сумасшедшим голосом за ней кричали его имя. — Дарий, — лица мальчика всё так же не было видно и потому человек сзади, аккуратно и ненавязчиво коснулся его шеи, отчего мальчик вздрогнул. В этом касании не было ничего интимного, но на миг Дарий почувствовал, что от этого касания внутри свернуло желудок. Поворачиваться он не стал. — Твоё имя звучит, как имя завоевателя, а на деле ты обмочился от страха перед какими-то фриками. Ну, я тоже фрик, поэтому… Знаешь, как бы это сказать. Я чем-то похож на них, поэтому, когда обернёшься, сильно не пугайся. Дарий стоял пять минут, мял ветровку в руках, абсолютно голый и беспомощный. Одежду он кинул за себя, как и приказал ему собеседник, смотрел на приходящий туман и исчезающие верхушки елей со стороны леса. Думалось ему о папе… и отце, который сидел в коляске на террасе старого дома и рассказывал о папе, о том, как они познакомились и что это была любовь, хоть и мимолëтная. Сзади него всё так же происходило какое-то движение, хруст и шелест — его одежду закапывали руками? Голоса своего собеседника он уже не слышал, что напрягало его сильнее, чем уверенные слова о спасении. Заморосил дождь, буквально на пару секунд появившийся из ниоткуда, а ему в поясницу уткнулось что-то влажное и начало двигаться вверх по позвоночнику пугающе медленно. Он бросил за спину ветровку, а через мгновение уже пытался убежать. Инстинкт взял верх. Он не оглядывался, просто бежал. Рвался вперёд со всех ног. Воздух сжигал лёгкие, но за ним гнались. Он знал это. Знал, что не оторвётся и не спрячется. Глоток свободы и… Его повалили на землю в паре десятков метров, придавив сверху грузным телом в каких-то лохмотьях, ощущающихся неприятно на теле, будто свалявшихся в грязи. Он ободрал об солому нежную кожу, испачкался землëй, кое-где царапинки покраснели и из них вот-вот показалась бы кровь. Он подвывал от страха, дыхание было сбивчивым и воздуха не хватало, но преследователь слез и Дарий услышал, как кто-то начал скулить. — Ты… — перевернувшись, он хотел закричать, набирал воздуха, но вскоре стих, потому что спутник прижал уши и подал знак подчинения — опустил морду на лапы прямо у его ноги. Омега сжался от страха всем телом, пытаясь оправдать себя стойко смотрел на зверя но его запах, запах мочи и пота, адреналина, запах человека… Запахи выдавали его. Он этого не осознавал, но чуткий нос сопровождающего давал ему это понять. Волк жмурил глаза и поднимал нос вверх, подёргивая им. Даже немного забавно. Никогда ещё никто так близко не был к гениталиям мальчика, ни перед кем он ещё не был таким беззащитным, как сейчас. В поле, в котором за ним гналась голодная свора, он был голый, в одних лишь кедах, в животе был неприятный гул, а во рту скапливалась слюна и желчь. Мольбы не помогут. Его сожрут. Если не они, то он. Волк, хорошо чуявший Дария теперь, был возбужден погоней. Его дикая сторона ликовала. Разумным было бы смыть его запах, очистить его. Он подполз выше. Язык медленно прошёлся по колену мальчика. Маленькие волоски на ляжках вставали дыбом от ощущений. Во рту животного солоно, ведь от его вылизываний ранки пощипывали. Как бы тот не вытирался своей одеждой, запах не смыть. Зверь крутился лёжа на животе, подползал, чтобы поудобнее пристроиться между ног подопечного. Он вылизывал его как щенка, бил хвостом оземь, ворчал от попыток его остановить, когда мальчик набравшись смелости пытался оттолкнуть его морду от себя. Пока волк лизал ляжки, Дарий боролся с ощущениями, но вскоре по утробному рыку волка было понятно, что вылизывать ляжки ему мало, он ткнулся носом омеге в мошонку, раскрыл пасть и начал быстро лизать и там. Слюна стекла к анусу, обильно смачивала его. Было ясно по слабости ног и безудержному биению сердца, что омега начинает распаляться, он уже начал ёрзать задницей по колосьям и дышать обрывисто; чуть съезжать на поясницу, опираясь на правую руку. Альфа начал бить хвостом ещё быстрее — его это раззадорило. Он слизал сперму, чуть-чуть полизал живот, на котором она была. Что-то мерзкое подкатило к горлу от осознания, что делает он это в поле, грязный, голый и непонятно с кем, поддавшись какому-то непонятному чувству. Накатывала рвота, мутило и та желчь, скапливающаяся ранее, вырвалась наружу. Во рту стоял отвратный вкус, жгло пищевод и голова кружилась. Блевать было нечем. Волк жалостливо попятился назад. Может, понимал, что дело в нём. Послышались крики, выстрел. Жуткий вой. Вега испуганно расширил глаза, блеснул ими в сторону, после чего подполз к лицу Дария и уткнулся носом ему в шею. Мальчик уже не вслипывал, не дышал сбивчиво и не пытался оттолкнуть его. Теперь он сам не понимал, что ему делать. Решил отдаться в руки первого встречного, обратно он не хотел, потому что если гон начинался у этого, то и там, дома, у брата тоже… Омега впервые ощутил, как внутри начинает скапливаться секрет, пока ещё не сильно пахнущий, но уже имеющий свои индивидуальные нотки. Впервые ощутил каково это, когда тебя вылизывают. И в пик этих ощущений, его нагнали сомнения в спасителе. Чем темнее становилось, тем дальше слышались эти голоса, тем холоднее и туманнее был воздух. С головной болью и тяжестью внизу живота, ослабевший и уставший, он провалился в сон, одной рукой обхватив подмышку, а другой вокруг мощной лохматой шеи зверя. Иней, покрывший всё поле, давно растаял там, где возились эти двое. Зверь не спал, а вслушивался в вой, который шёл откуда-то из недалеко расположенного леса. Лес был кругом, но они были в противоположных друг от друга сторонах. Надо было идти как можно быстрее, но холод и слабость не дали бы омеге набрать нужную скорость, к тому же, он человек. Где стояла машина незваных гостей, волк знал. Он видел как загорались иногда фары дальняка, слышал подвывания, далеко от места их ночлежки, но волк легко учует волка. Помогало лишь, что стоял морозец, а поле хранило в себе сотни запахов. Место, где высадили мальчика, было там где сейчас возились чужие. Источник света исчезал, а туман сгущался. Волки дальнозорки, увидят и дело с концом, но ночью они предпочли сон, видимо, понимая, что перед природой они не сильны, туман густой. Свет выключился и вой прекратился. Надо было идти. — Проснись. Слышишь, надо идти, проснись, эй? — он растолкал омегу, отцепил от себя не особо охотно — всё же это был голый омега, а не пьяный друг. Тот смутился, понимая, что в сумерках видит человека, но без одежды. Такого же голого, как и он сам. Волки перед оборотом всегда раздевались, ведь попусту рвать одежду бессмысленно, затратно и даже глупо. Омега мямлил после сна что-то себе под нос, плëлся сзади. Было слышно, что дрожал от холода, стучал зубами и растирал ладонями предплечья, ведь волчья кровь грела в любую погоду, а человеческая лишь поддерживала тепло внутри одежды, которой не было. Альфа бежал в личине волка, ведь так привычнее и легче. Шëл по звериной тропе, знал эти места, чуял знакомые запахи. Зверь вёл их сразу к ночлежке, которая была слабо доступна человеческому глазу и находилась где-то в лесу. Человек бы плутал и даже не заподозрил, что холм — это сторожка, где можно отогреться и отоспаться. Поесть, в конце концов. Затрещали ветки под ногами — они наконец-то у леса, у кромки его. Волк недовольно возвращался к омеге всякий раз, когда звук его шагов становился тише — отставал. Устал и замëрз, был истощëн. Рëбра виднелись в теле, живот впалый, а таз, казалось, просто обтянули кожей. Зверь этого не замечал поначалу, отворачиваясь к лесу, чтобы бежать быстрее, днём так и вообще как-то изощряться не хотел, смотрел лишь в лицо и на шею — инстинктивно — искал место для метки. Водил носом по позвонкам и даже не обратил внимания, какой хрупкий человек бежал от него потом. Прыгнул на него, ненароком мог и сломать. Как-то непривычно для омеги выглядел Дарий. Слабый, не детородный. И пах совсем не как омега до недавнего времени. Может… затаскали там, на родной земле. Изверги. Волк от этого злился. Нутро его брало верх над общей человеческой разумностью и шерсть чуть ли не вставала дыбом от осознания, что в этом году был не олень. Не косуля и не олень. Каждый год кого-то привозили. И дичь эта всегда бежала в лес — спасалась. Волк уже два года наблюдал помеченных животных, знал уже, чьи и для чего, но это была не косуля с разрисованной красной полосой на спине, не олень с такой же полосой. Это был человек, завезëнный сюда тремя днями ранее, которого он учуял лишь на мгновение, когда тот торчал из окна машины в паре десятков вëрст отсюда, . Он ломанулся было за машиной, но тут же остановился, учуяв недобрый запах откуда-то сбоку. Не только оборотни бегали по этому лесу — реальные цари леса тоже хотели жрать, а живности было мало, потому иногда случались какие-то странные стычки между человеком и его другой личиной. Он был местным, знал каждую здешнюю тварь и натыкался на недоброжелателей редко, старался не тревожить их попусту, охотился лишь по необходимости. Потому, встречаясь с волками, он был более рассудителен, чем сами волки. В конце концов, что-то человеческое в нём было даже в волчьем обличии. Но животная сущность брала верх над обоими, потому драки всегда были, но никогда не переходили в кровавые бойни, скорее демонстрация превосходства высшего хищника — человека. Волк знал, что с ему подобными у него не получится просто погрызться клубком крутясь в жухлой листве, прикусывая за лапы или шкуру. В конце концов, люди — звери. Звери, что похуже голодного волка в лесу. Обычный волк знал, что перед ним не сородич, а кто-то страшнее. Звери чуяли запах человека и инстинктивно боялись. А они не будут бояться. Если эта игра за приз, за добычу или потомство, то это русская рулетка, ведь один против пяти — как минимум не честно, как максимум — они загрызут его, не дав опомниться, опьянëнные азартом и желанием первенства. Зачем завезли человека — было мало понятно. Людоедов он до этого не встречал, видел отчаянных среди сородичей, что пытались поглощать себе подобных, но их истребляли как и больное потомство: без сожаления, без почестей, сбрасывали трупы в ямы и присыпали землёй — всё равно зверьё выроет и сожрëт, нет смысла возиться. Вообще, в близ лежащих поселеньях волк мог и не бояться. Отшельник, он помогал местным то тут, то там, даже люди, не зная, конечно, что он за существо и видя в нём лишь местного лесника, могли бы ему помочь. Но он бы добрался туда без труда за полчаса, быстро пробираясь сквозь лес, а его спутник — нет. Город был далеко, родные остались там, а волк, тянущийся ближе к гону в родные дебри, убегал оттуда, благо, знал куда бежать. И сейчас он знал. Рассекал по лесу, то тут то там юркая между деревьев, лёгкой трусцой, позволяя себя нагнать. Но его нагнать не могли. Омега путался в ногах, застревал в каких-то уж больно извилистых корнях деревьев, неумолимо долго думая, прежде чем высунуть из них ногу. Цеплялся шнурками кед за веточки и долго вытаскивал их. Альфа раздражался. Было видно, что он уже изводился от вечных передышек, держа контроль только за счёт волчьего острого желания защищать потенциального партнёра. Он хотел спасти мальчика, потому что человеческий разум говорил, что это правильно, а волчий — скоро гон. Он гнал от себя такие мысли, ведь потому и бежал в лес — чтобы не наломать дров, обрюхатив кого-то. А тут ему в пасть закинули омегу — бери и трахай, только прерывайся на сон и еду. Позорно ощущая себя обычным животным, он гадал, что делать дальше, когда они уже придут в сторожку. Он знал, что она уже близко, буквально в двух верстах. Дарий шёл молча. Он не хотел говорить, пелена от пережитого шока постепенно слезала с его глаз. Ранки саднили. Тело окостылело и он чувствовал, как поднималась температура — скоро свалится с жаром в мучительной схватке за жизнь, ведь организм у него слабый. В тумане он терял из виду шкуру волка, потому старался идти быстрее, а когда не видел его, снова начинал трястись, не зная, чего ожидать, но тот прибегал за ним, бегал вокруг, помахивая хвостом из стороны в сторону, тëрся об ноги, как кот, и толкался, как вылитый пëс. Иногда подставлял свою здоровую бóшку под ладонь и шёл рядом, а потом снова бежал вперёд. Так они шли недолго, около получаса, а потом волк остановился и исчез за деревьями, пробежав так быстро, что шугнул птицу на дереве, которая с гулким криком взмыла куда-то в верхушки деревьев. Луны видно не было, но мальчик знал, что сегодня завтра она будет полная, красивая, помнил из погодных прогнозов в интернете. — Мы пришли! — сзади стоял альфа, он положил ладони на плечи омеги и показал ему небольшой холмик, стоящий чуть ли не перед омегой. Буквально под ногами. — Это моя сторожка. Сейчас, подожди, я открою. Альфа ухватился за тяжëлую железную цепь, которая была укрыта листвой и поднял кусок земли, оказавшийся люком. Омега залезать туда не стал, смотрел на альфу подозревающе, и потому тот, отцепив крюк с цепью от люка, шагнул туда первым, полез вниз по лестнице, щëлкнул выключателем и свет, так нужный человеку в темноте, указал Дарию, куда нужно было наступать. Удержать люк бы он не смог, потому альфа выскочил и пустил мальчика туда первым, а потом, когда тот исчез из проëма лестницы, шмыгнул за ним, закрыв за собой дверь и с грохотом уронив на пол железную цепь. Мальчик стоял в паре сантиметров от железа и подпрыгнул, осознавая, что ему могли придавить ногу, но его отвлекло, что альфа закрывал двери на щеколду. — Зачем ты закрываешь? Ты не отпустишь меня? — омега попятился назад, но помещение было не такое большое, чтобы куда-то бежать. Потолки были высокими, но это, скорее, из-за того, что сам он ростом выдался не больше метра семидесяти. Ужас охватил его, когда альфа обернулся, посмотрев на гостя, стоящего в полутьме комнатки и глаза его блеснули желтизной, окуная в воспоминания о тех днях, когда приходилось закрывать уши, чтобы не слышать рёв за дверью. Мужчина подëргал дверь и этот звук напомнил ему всё тот же, что был дома, окончательно спустив с цепи беснующийся внутренний ужас. Он заорал и бросился в угол, а потом начал кричать что-то неразборчивое, после чего на него всё-таки обратили внимание. — Ты чего взбесился? Больной чтоли? — он шёл в сторону Дария, спрыгнув с лестницы, а в глазах его отражалась вся та печаль, что глодала его там, в лесу, когда он смотрел на мальчика, прибегая за ним всякий раз, когда он отставал. Запах исчез, больше не пахло той тяжелой смесью феромонов, которая пугала его не так давно, пару-тройку часов назад. Она не давила на виски, пульсируя где-то внутри головы, в самом мозгу, оповещая о близком нахождении альфы. Он молчал, а альфа, казалось, понимая, что в испуганных глазах не найдёт понимания, просто принялся за какие-то обыденные вещи. Каждое своё действие, будто перед умственно отсталым, он озвучивал. Может, стараясь так заполнить звеняющую тишину и располагая к себе. — Это генератор, я его включу, чтобы помещение нагрелось. Тут температура постоянная, но я чувствую, ты скоро свалишься. Чай будешь? У меня лекарств минимум, но жаропонижающее точно должно быть, Катя же клала в сумку, подожди, — он рылся в импровизированной аптечке, достал, положил на стол, потом, сидя всё также на ковре голым, понял, что атмосфера была отнюдь не доброжелательной и это он, будучи не самым частым гостем среди одетых, привык к тому, что одежда была не нужна. — Там, — указал пальцем на небольшой стул, повëрнутый к мальчику спинкой, — вещи мои. Если надо, холодно там, или стесняешься, то хватай. И кеды скинь, тут итак грязно. Вещи пахли этим альфой, всё вокруг принадлежало ему и было пропитано его запахом. Успокаивало лишь то, что тëрся этот альфа в другом углу и даже натянул какие-то треники на голое тело, чтобы слишком сильно не смущать омегу, устроившегося с ногами на кровати, в оба глаза смотрящего прямо в затылок. Всё вокруг пахло им, а имени его Дарий даже не знал. — А… — начал было омега. — Вега… меня зовут Вега, — улыбнулся он, повернувшись как-то резко и присев на стул у стола. Чайник почти вскипел. Теплело помещение, а с ним и температура явно подскочила выше 37, ведь голову словно кололи топором, а одежда начинала липнуть к телу. Штаны — широкие. Футболка — ещё хуже. Было даже немного обидно осознавать, что он был маленький и слабый, как какой-то ребёнок, хотя было ему уже 17, уже юноша. Натянув свитер, он как-то даже подустал от тяжести вороха одежд, но понимал, что вылечить его тут никто не сможет. — Я… Чай, да, чай уже готов, тебе с сахаром — без? — С сахаром. Две. — Идëшь на опережение, я даже спросить не успел, — хохотнул Вега. Ласковый, даже чуть приглушëнный голос, словно боялся спугнуть. Теперь, когда они были в тепле, жаропонижающее можно было принять и лечь спать, запив его чаем и зажевав кривым огромным бутербродом, ведь Вега резал еду ломтями. Сидя рядом с совершенно незнакомым человеком, но чувствуя какое-то бесформенное расслабление, словно ты лужица и ничего больше не надо, язык развязался сам. — А почему ты называешь это место сторожкой, если это бункер? — лицо от температуры будто расплющило, а язык неприятно жёг неразбавленный крепкий чëрный чай. — Ну, не знаю, вообще, это раньше подвал был, просто домик сверху обвалился и… палки не увидел, да? Я их зарыл землёй, типа холмик, чтобы люди лишний раз не совались, — Вега даже будучи человеком выглядел так, что казалось — вилял хвостом, когда омега начинал вести себя с ним, будто не было никакого напряжения между ними и этих странных лобызаний там, в поле. — А-а, понятно. А почему ты здесь? — он поджимал пальцы в носках, явно вязаных, да и на пару размеров больше, и сидел так… по-домашнему, закинув обе ноги на широкое кресло, положив правую на левую, локтями упираясь в тощие икры и голову уперев в ладони, такой маленький. Они изучали друг друга. Дарий видел, как нервно от его вопроса Вега начал глотать, казалось, обжигающий чай, как его кадык двигался при каждом глотке и как вспотели его ладони, шея, лоб… Он будто весь снова стал звучной струной. — К гону всегда ухожу из дома, меня там всё раздражает, беру отпуск и убегаю зверем, меня даже никто не останавливает, — Вега смотрел за реакцией Дария, как зрачки меняли размер, как он поправлял сползающие рукава его свитера, что внутри зверь хотел зажать мальчика крепко, сильно придавить всем телом и вылизать, может даже без пошлого подтекста, а от переполняющих странных эмоций нежности. Так пугали эти мысли, что он сорвётся, что не хватит силы воли, что… — Я лягу на полу у кровати, а ты на неё ложись, тебе нужнее. А, ты хочешь обработать раны? Омега помотал головой, что мол, раны обрабатывать не буду, не спорил и о кровати, пытаясь показать своё приличие и воспитанность — юркнул под одеяло в одежде, а Вега, стянув штаны, вернулся в волчью шкуру и завалился у кровати, вытягиваясь во всю её длину и с вызовом наблюдая за вздымающимся одеялом, из-под которого торчали только волосы.