Чай со вкусом прикола

Ты же знаешь, сестра моих дней невесёлых, пишу я лишь для того, чтоб хоть в этом одном обрести отраду и утешение, что и тебе бывает необходимо, словно чашка утреннего прикола. Возьми эту чашку, но пей не торопясь, как подобает pistolero в той сцене нашей комедии, где он размышляет и прикидывает, каким способом лучше всего отправить в мир иной побольше людей, вставших у него на пути в Акапулько… Встретились мы в Акапулько. У индейца Джо были там какие-то дела с братьями Навахо, и он весь день курил, сидя на улице у входа в контору. Пот катился по его лицу, бурому от загара, он отирал пот рукавом клетчатой рубашки. — Братья Навахо шлют тебя к чёрту, индеец Джо, — сказал мальчишка. Он так быстро юркнул в дыру в ограде и скрылся, оставив на песке следы голых ног. В конторе звонил телефон. Индеец Джо, проклиная всё на свете, вошёл в контору и взял трубку: — Что?! А, это ты, Салли, сколько лет, сколько зим… Он вынул из кармана самокрутку и закурил, пуская вокруг густые клубы дыма, словно поезд, серебряной стрелой влетающий на станцию, где на рельсах лежат, связанные по рукам и ногам, напуганные до смерти братья Навахо в женских платьях… — Встретимся на вокзале, — сказал индеец Джо. — В семь часов… Да, Салли, за мою голову дадут немного, но ты всё же возьми что-нибудь для своей безопасности… И я взяла лучший свой зонт. Выкованный в подземных кузнях Эшерота, где в огненной мгле беснуются души павших курьеров, украшенный самыми искусными скунсами, — зонт сам по себе повод посвятить его описанию пятьдесят тысяч знаков с пробелами, припомнить все его названия и связанные с ними анекдоты, однако, сестра моего таланта, я что-то не вижу за собой сколько-нибудь убедительной способности к подобным отступлениям, а за тобой — большой и пламенной любви к такому-то чтению, так что избавлю нас от подробностей, какими бы соблазнительными те ни казались, и замечу здесь лишь, что за эссе на пятьдесят тысяч знаков с пробелами, посвящённое этому зонту, меня объявили в розыск в пятнадцати штатах, и так я, собственно, оказалась в Акапулько… В семь часов вечера индеец Джо выкатился на перрон. Колеса его с тонким ободом то и дело застревали в каких-то щелях. Лицо его, заляпанное грязью, всё ещё светилось, как в тот вечер шестнадцать лет назад, когда мы с ним, ещё школьники, решили во что бы то ни стало надуть жабу, нашли болото, а нас на том болоте надули гомункулы из других измерений. — Гомункул из запретного измерения подсветил твоё лицо, индеец Джо, — сказала я, раскрывая зонт. Дождь накрапывал. Под навесом вокзала гуляли вороны. Мне хотелось арахиса с карамелью… — Салли, не мог тебя предупредить… Индеец Джо вскинул руку, в руке его револьвер, и ствол указывал в сторону от меня. Я обернулась туда, куда он метил, в тени под колонной кто-то шмыгнул. — Братья Навахо. — Этот город слишком маленький… Маленький и вонючий… К тому же в нём нет ничего смешного или хотя бы забавного. — Да, но это можно исправить: помыть город с хорошим шампунем, поставить лавочки, а потом завести побольше инопланетных приколов… — Дорога в один конец, — сказал Роб Навахо. Он сплюнул. Он вытащил здоровый нож, руки его тряслись от изумления, он бормотал: — Нож… нож… нож… А какая нынче сталь… Хотелось арахиса с карамелью, запретных плодов. Неистовая магия пронзала этот момент, словно вспышка молнии. Индеец Джо куда-то укатил. Роб и Сет Навахо с ножами в руках влезли на платформу и начали танцевать. — Этому танцу нас научил доктор Шепард в Лос-Анджелесе в две тысячи первом. Но угроза эта возникла гораздо раньше, много тысяч лет назад, когда англосаксы отпали от апостольской церкви… — Англо-кто-кто? — Англо-дед-Пихто… Из каждой щели несло этой мерзостью… Даже в Акапулько… Злобный манихейский бред обиженного насмерть кретина… Словно жопа, охочая до поцелуев, зависла над Вечностью, чтоб преподать нам урок мужественной истории, где в великой и справедливой борьбе тысячи лет ковалась её бессмертная слава, да только могущественный и коварный враг, используя ложь, клевету и все прочие свои дьявольские уловки, как всегда, всё переврал и обратил эту торжественную речь на пятьдесят тысяч знаков с пробелами в зловонный и бессмысленный пердёж… Ах, ебучие англосаксы опять вставляют свои палки в колёса нашей сансары… Сговорившись, кидают свои потешные палки с тайной выгодой для Брюсселя… Я кинула палку манихейского бреда и тотчас в неё, словно шавки, вцепились зубами самые тупые и злобные любители вечной Жопы… Вечные, неизлечимые стражи ресентимента, которых так много в мексиканской глубинке… Намазав жопы гуакамоле, они готовы убивать во славу местной говорящей сарсапариллы… Раскрытым зонтом я, двигаясь по платформе, словно бы в танце, сразила братьев Навахо и отправилась пить чай. С каким вкусом, спросишь меня, сестра моей иронии, да разве ж ты не догадалась?