Хрупкая идиллия

      Кавеху всегда было трудно одному. Казалось бы, творческие личности часто спокойно переживают одиночество, погружаясь в любимое дело. С ним тоже бывало подобное, но это скорее стало необходимостью, чтобы забыться и уйти от разрушающих мыслей, каждую свободную минуту заполняющих голову. Старательно вычерчиваешь каждую линию, сосредотачиваясь только на ее ровности.       В остальное же время одиночество съедало его душу, заставляя прокручивать в голове воспоминания, болезненно отдающиеся в сердце. Там и отец, рано покинувший мир, и мать, оставившая сына, а недавно список пополнился и нынешними проблемами в виде огромных долгов и отсутствия жилья. В последние недели и работа была в тягость, слишком уж давили обстоятельства. Чертежи теперь невольно напоминали о ныне нелюбимом Алькасар-Сарае. Друзей у него не было, именно друзей, близких, тех, которым можно довериться. Были исключительно знакомые и товарищи, коих нельзя было попросить о помощи, а если и можно, то не стал бы, не любил он просить. Хотя сам помогал всем, кому только мог. Сапожник без сапог, а точнее, архитектор без жилья. Лучшим собеседником и неизменным компаньоном для него стала кружка пива, а случайные гости таверны иногда разбавляли его вечера своей компанией.       Кавеху всегда было трудно одному, хотелось иметь кого-то рядом, с кем можно даже помолчать. При всей своей общительности и тяге к поговорить он был согласен и на это. Когда в один из вечеров Кавех встретил Аль-Хайтама, позволившего жить у него, ему вдруг стало казаться, что жизнь налаживается. Вот тебе и жилье, человек, что будет рядом, пусть и не в роли лучшего друга, и никаких больше деструктивных размышлений. Но так ему только казалось. Теперь уже с Аль-Хайтамом было трудно, отчего иногда Кавех даже скучал по одиночеству, да, мрачному, да, неприятному, но тогда его хотя бы никто не упрекал за собственные ошибки. Разве что только он сам. Месяцы жизни с новым соседом быстро сменили энтузиазм и радость на обиду и нескончаемое чувство собственной бесполезности. Он снова кому-то должен.       Иногда Кавеху казалось, что Аль-Хайтаму приносит удовольствие измываться над ним, говорить колкости, припоминать прошлое, грубить и насмехаться. Иначе для чего же он делал это?       И это приносило боль, обижало до глубины души, снова он поверил кому-то зря, и снова оказался никому не нужен. Он с чистым сердцем благодарил за помощь, пытался быть полезным, предлагал помощь в домашних делах, искал поддержки в задумчивых зеленых глазах, но, заговорив как-то раз в один из первых совместных вечеров, получил лишь короткую отмашку — соседу не нужны были разговоры. Он стерпел, ведь не каждый обязан быть ему опорой. Но с безразличием мириться легче, чем с беспочвенными оскорблениями. Даже молчать вместе не выходило. Ссоры стали привычными, такими, что никто уже и выражений не выбирал.       Аль-Хайтаму же одному всегда было проще, нелюдимый секретарь всегда предпочитал спокойную обстановку с книгой в руках шумным компаниям и громким беседам. Но с появлением Кавеха его спокойствие было нарушено. Вечера превратились из тихих и размеренных во что-то совершенно иное, противоположное, постоянный грохот, разговоры, да само присутствие другого человека очень изменило его привычное существование. Кавех был похож на птицу, которая не может найти себе места, летает из угла в угол и что-то без устали щебечет. Он воспринимал все очень остро, и Аль-Хайтам это знал, но был совершенно не в силах удержаться от язвительного комментария. Со стороны могло показаться, что он пытается приземлить его, успокоить, но это лишь сильнее заставляло Кавеха проявлять эмоции, возмущаться и нервничать. Он и так потерял контроль над собственной жизнью, и попытки заткнуть его каждый раз заставляли перечить в ответ, желая показать, что он и сам может принимать решения, и никто не будет им командовать даже в таких делах.       — Успокойся, ты слишком много на себя берёшь для человека, чья жизнь находится на грани фола, лучше бы тратил свою энергию на что-нибудь полезное, — со спокойным видом говорил Аль-Хайтам, наблюдая за практически вышедшим из себя Кавехом.       — Пошел ты к черту! — выкрикнул Кавех и громко хлопнул дверью, скрываясь в своей комнате.       Он порядком устал от этого, да и слова эти переходили грань, они проехались по больному, снова его ткнули носом в свою никчемность. На этот раз задело сильнее, то ли потому что он услышал долю правды в репликах Аль-Хайтама, то ли потому что с недавних пор начал испытывать к нему чувства. И этот факт был хуже всего, что можно было себе представить. Влюбленность должна окрылять, заставлять улыбаться и испытывать эйфорию, но в случае Кавеха крылья ему нещадно отрезали, а улыбку небрежно стирали с лица. Аль-Хайтам не всегда был таким, иногда он был проще, говорил совсем буднично, даже дружелюбно, слушал болтовню Кавеха, не отрывая глаз от книги, лишь иногда дергал бровями, спрашивал о планах и рассказывал о своих. Наверное, именно эта его сторона пробудила в Кавехе совершенно незнакомые ранее чувства.       — Я собираюсь выпить сегодня, — сообщил Кавех, давно позабыв об обидах.       — Говоришь так, будто это новость, — процедил Хайтам, медленно перелистывая страницу книги. — Ты пьешь чаще, чем есть дней в неделе.       — Ох, брось, — вздохнул Кавех и всплеснул руками, — сегодня выходной, думал, составишь компанию.       — Если мы будем пить здесь, и ты принесешь пиво, то я готов подумать, — Хайтам посмотрел на него исподлобья.       Когда он говорил так, то лишь набивал себе цену, Хайтам уже давно подумал, и Кавех прекрасно знал это, поэтому через полчаса явился с несколькими литрами свежего пива, рассчитанного на двоих.       Пусть Аль-Хайтаму и было проще одному, но он быстро привык к компании соседа, без которого теперь не обходилось ни одного дня, иногда он раздражал и действовал на нервы, ругался и кричал, но впоследствии быстро отходил, забывая о причинах скандала.       — Почему ты всегда так жесток со мной? — уже подвыпивший Кавех наконец решился спросить то, о чем давно хотел, пусть и давал себе обещание больше не начинать этих тем, что легко могут спровоцировать ссору.       — Жесток? — усмехнулся Хайтам, ставя кружку на стол. — Я всего лишь говорю тебе правду.       — Ты даже сейчас это делаешь! — вдруг всполошился Кавех.       — Ты не можешь и дня прожить, не начав ругани, — вздохнул Хайтам.       — Хочешь сказать, что это я начинаю? Да ты сам всегда пытаешься меня задеть! — способность Аль-Хайтама выворачивать все в свою сторону, вызывая в Кавехе чувство вины, иногда поражала. — Я задал простой вопрос! Вопрос о тебе! А ты снова пытаешься обвинить во всем меня одного! — Кавех вскочил с места, явно намереваясь вывалить на соседа все не высказанное ранее.       — Прошу, хватит этого трепа, — лениво поднялся с места Хайтам.       — Трепа?! Да ты…!       — Да замолчи же ты, — Аль-Хайтам обхватил руками его лицо и притянул ближе, поцелуем прерывая гневные выкрики.       Кавех в секунду забыл обо всем, что хотел сказать, мысли покинули его разум, заставляя сосредоточиться только на чужих губах, что целовали его собственные. Он так давно хотел этого, что сейчас просто не мог не поддаться этому глупому, но как оказалось, действенному способу закрыть ему рот. Он закатил глаза, и обмяк в чужих руках, отдаваясь поцелую. Хайтам тем временем не медлил, он снимал с Кавеха одежду, покрывая поцелуями теперь шею и плечи.       — Что ты делае…       — Пожалуйста, просто молчи, — Хайтам приложил руку к его рту и посмотрел таким взглядом, который Кавех ранее ни разу не видел.       Аль-Хайтам боялся, он волновался и мешкался. Неужели он… Он не выглядел как человек, поддавшийся секундному порыву, он явно решался на это ни один час, и сейчас наверняка смущался, не веря собственным движениям. Никаких лишних вопросов, иначе он снова передумает, отбросив собственные чувства, заперев их в дальнем ящике подсознания. Кавех сразу все понял и спорить не стал, молча подставляясь под поцелуи и пуская в ход руки.       Хайтам был резок, как всегда, но в то же время неожиданно нежен, он сглаживал быстрые движения, которыми снимал чужую одежду, мягкими поцелуями. Кавех же не упускал ни одного, бережно сохраняя каждый в памяти, он млел в его руках, глупо улыбаясь. Одежда летит к чертям, оказываясь теперь на полу и становясь непонятным комом.       Хайтам вновь сомневается, но лишь на долю секунды, прежде чем уложить Кавеха на диван, продолжая начатое.       Кавех чувствует себя маленьким под ним, Хайтам кажется таким сильным, что мысленно он хвалит себя за смелость перечить тому во время ссор, совершенно не опасаясь. Сейчас же он окрылен, он чувствует это, эйфорию и безграничное желание быть рядом, желание растянуть этот момент на как можно дольше. Они не говорят друг другу ни слова, полагаясь только на прикосновения, и Кавех изо всех сил сдерживается, чтобы не произнести три заветных слова, ему так хочется сказать, но он молчит, боится. Он лишь шумно вздыхает каждый раз, как Хайтам касается его руками, и прячет голову в чужом плече, зажмуривая глаза от нахлынувших чувств.       Их секс — громкий, резкий, чувственный, самый лучший. Кавеху так сильно нравится, как двигается Аль-Хайтам, как сжимает его поясницу, как целует плечи и прижимается носом к светлым волосам, слышать как сбивчиво тот дышит, ему так нравится смотреть в его глаза, не находя там прежнего раздражения или безразличия, он видит там нечто большее, и это дарит надежду. Надежду на то, что вся ругань была лишь причиной, способом выразить чувства, которым Хайтам еще просто не дал название, озвучить хоть что-то, привлечь чужое внимание, поймать момент, чтобы решиться.        Он никогда не думал, что до этого дойдет. Что его руки будут дрожать, хватаясь за сильные запястья. Мысли о взаимности лишь временами посещали голову Кавеха, сразу же приравниваясь к глупостям и дурацким выдумкам. Но сейчас реальность доказала, что даже самая невообразимая выдумка может найти свое место.       Кавех лежит на груди Аль-Хайтама в его комнате, водя пальцами по крепкому торсу, и незаметно улыбается. Они по-прежнему не проронили ни слова, словно любой лишний звук разрушит хрупкую идиллию.       Утром Кавеха встречает пустая кровать, Хайтама рядом нет. Наверное занят, думает Кавех и кутается в одеяле, хранящем уже любимый запах, он счастливо вздыхает, губы растягиваются в улыбке, его бросает в приятную дрожь, стоит только вспомнить вчерашний вечер. Резко хочется увидеть Хайтама, хочется обнять его и… Просто быть рядом. Кавех вслух усмехается от собственных мыслей, сутки назад он был готов убить того голыми руками, а теперь тает от нежности.       — Долго еще будешь тут валяться? — вдруг привычно грубо спрашивает Аль-Хайтам, заходя внутрь, обмотанный после душа полотенцем. — У тебя своя комната есть. Уходи.       Кавеха словно обливают ледяной водой, застают врасплох, лишая возможности говорить и думать. Он не находит слов, лишь открывает рот, как выброшенная на берег задыхающаяся рыба. В голове вертится один вопрос — «почему?». Его снова обманули? Не может быть. Снова те же грабли, он доверился, открылся, чтобы быть использованным. Как же глупо.       Кавех продолжает молчать, но встает с кровати, попутно собирая вещи. И это молчание пугает Аль-Хайтама, он ожидал услышать привычные громкие колкие слова, но перебранки не случилось. И эта тишина стала оглушающей. Хайтам молчит тоже, незаметно поджимая губы, смотря вслед скрывающемуся за дверью соседу, и сердце отчего-то больно щемит. Неужели Кавех ожидал другого? Утром Хайтам проснулся, и так сильно испугался своих чувств, посчитав их за слабость, и решил, что Кавеху это лишь добавит поводов для издевок, поэтому как обычно свел все на нет, намереваясь вернуть все к прежнему сценарию.       Кавех заходит в ванную, не решаясь даже смотреть в зеркало, дабы не видеть никаких следов, напоминаний о том, что теперь усердно старался забыть. Он встает под душ, медленно съезжая на пол по стене и, закрыв лицо руками, тихо рыдает, кривя рот в немом крике. Слишком больно. Капли воды скатываются по щекам, мешаясь со слезами, от этого кажется, что он и не плачет вовсе, просто внутри неведомая сила разрывает грудную клетку.       Остаток дня он даже не выходил из комнаты, не хотелось говорить ни слова, он будто потух. И Хайтам чувствовал это, он более не мог сосредоточиться на книге, мысли сами по себе вели только к одному. Но уже ничего не сделать. И тут он ошибается, врет сам себе, знает, что при желании все может исправить, может найти слова, знает, что Кавех слишком добр, и, кажется еще и слишком влюблен, чтобы оттолкнуть, но смелости так и не набирается. Ближе к ночи Кавех наконец выходит, чувство голода пересилило желание спрятаться.       — Решил ускорить процесс выселения, умерев с голода? — в привычной манере спрашивает Хайтам.       Но в ответ тишина, слышен только раздраженный выдох.       — Только не говори мне, что обиделся из-за того, что я не поцеловал тебя утром, — вновь язвит секретарь, и чуть ли не прикусывает язык, понимая, что лишь усугубляет ситуацию. — Ты ведь не думал, что это что-то значит? — спрашивает он, и ужасно надеется на ответ, который точно не услышит на так поставленный вопрос.       — Приди в себя, прежде чем спрашивать такое, — горько усмехается Кавех, — больно ты мне нужен, — и отворачивается к раковине, поджимая губы, борясь с подступившим к горлу комом.       Дни идут, и ругани больше нет, нет ни ссор, ни громких скандалов, осталась тишина и дежурные фразы. Кавеху все еще больно, и в глубине души он до сих пор ждёт, ждёт извинений, ждёт объяснений, ждёт хоть чего-то, и он даст шанс, ему, им обоим. Его ранее горящие словно два драгоценных рубина глаза потеряли свой свет. Нет, они его не теряли, его потушили.       Вместо этого он слышит кучу ужасных слов, что говорит Хайтам на турнире даршанов, называет неудачником, да еще и при всех, да еще и при каждом удобном случае. И это последняя капля. Хайтам выставляет его чересчур эмоциональным незрелым дураком, неудачником и бездельником, и это ранит сильнее всего. Ведь он один как никто другой знает, что сделало его таким, он знает, как доброе сердце Кавеха всегда ставило чужие беды выше своих, как он нуждался в помощи, как был раздавлен. Кавех ведь совсем не глупый, не инфантильный, он импульсивный, ранимый, возможно временами наивный и доверчивый, но точно не такой, каким заставляет его чувствовать себя Хайтам.       А потом на столе он находит материалы, на которые Хайтам настойчиво просил взглянуть днями ранее. Информация о выигрыше. Неужели он специально оставил свои заметки, намекает, что Кавеху точно нужно воспользоваться шансом заиметь такую сумму денег, неужели он действительно так прямо кричит, что ему пора съезжать .       И Кавеху больше не хочется терпеть, не хочется быть человеком, с которым можно так поступать. Его сердце разбито. Ни сведения об отце и Сачине, ни попытки Хайтама сгладить углы не делают лучше. Он хочет уйти, давно хочет, еще с того самого дня, как смыл в ванной все свои чувства. Кавех собирает вещи, предварительно присмотрев новое жилье, на которое хватило накопленных денег, и надеется лишь на то, что уйдёт тихо, пока соседа нет дома, лишь бы больше не начинать этих разговоров. Но удача действительно будто насмехалась над ним, ведь Хайтам зашел как раз в ту минуту, как Кавех собирался наконец выйти.       — Куда ты? — сразу же задает вопрос Хайтам, и сердце его пропускает несколько шумных тяжёлых ударов.       — Я ухожу, — заявляет тот, и удивляется таким вопросам, неужто не ясно куда он, — Наконец я оставлю тебя одного, не буду надоедать, как ты и хотел.       — Ты нашел жилье так быстро? — Аль-Хайтам цепляется за любую нить, только бы задержать его, и он прекрасно знает, что Кавех это понял, но уже все равно.       — Быстро? — усмехается тот, скрещивая руки на груди. — Я занимаюсь этим уже несколько месяцев, с того… Неважно. У меня нет времени на разговоры с тобой, лучше потрачу энергию на что-то полезное, — Кавех отзеркаливает когда-то сказанные ему слова и разворачивается к двери.       — Не уходи, — Хайтам хватает его за запястье, но тот не поворачивается. — Прошу, пожалуйста, останься, — Кавех слышит, с каким трудом ему даются эти слова, но уже слишком поздно.       — Нет, — он одергивает руку. — Поздно, Хайтам. Я нуждался в тебе раньше. Я любил тебя! — шумно вздыхает Кавех. — Боже, я так любил тебя! — наконец он произносит те слова, на которые не решился в ту ночь, но они уже не вызывают в Кавехе того трепета, — Но с меня хватит. Прощай.       — Прости меня, — Хайтам вновь пытается зацепиться за соломинку, отказываясь смотреть правде в глаза — он все испортил. — Я…       — Молчи, — Кавех знает, что он хочет ему сказать, но уже не нужно, больше это ничего не значит для него, — не смей говорить мне этого.       Дверь оглушающе хлопает прямо перед носом Хайтама, и тот еще с минуту стоит не двигаясь, совершенно растерянный и теперь одинокий.       Хайтам понял, что теперь ему трудно одному, хочется, чтобы он был рядом, даже просто чтобы молчать вместе, только бы вернуть тот драгоценный момент, ту хрупкую идиллию, что вдребезги разбилась не о слова, а о молчание. Кавех был слишком теплым, светил ярче солнца, разбавляя серость его скучной жизни. И только сейчас это стало так отчетливо и остро ощущаться. Но его уже нет и не будет, и он сам в этом виноват. Иногда важно промолчать, а иногда подобрать правильные слова, в обоих случаях Хайтам ужасно ошибся.       Он находит те записи, которые теперь прочитаны, и понимает, что его поняли совсем неверно. Он ведь лишь хотел помочь, чтобы Кавех наконец не страдал от нависшего черного облака долгов, но точно не выгнал бы его сам.       Кавех теперь снова один, и он не может сказать точно, а был ли он вообще когда-то не одинок? Наверное нет. Но теперь одиночество не давит так, оно дает силы идти дальше. Взять в руки себя и свою жизнь, строить ее заново, не полагаясь больше на других. И у него получается, дела идут в гору, он снова чувствует себя нужным. Нужным самому себе. Рубины вновь горят ярче прежнего. Ему больше не трудно одному. И лишь иногда он вспоминает о той ночи, когда чувствовал себя таким счастливым, просыпаясь ночью от летней духоты, не сразу понимая, где он находится. Корит себя за мысли, в которых допускает возможность того, что сдастся и простит, приди к нему Хайтам даже сейчас, приложи он хоть немного усилий, чтобы отыскать его и найти нужные слова.       Знал бы он, сколько раз Аль-Хайтам вставал с места, намереваясь пойти прямиком к его дверям посреди ночи, но в конечном счете застывал перед выходом из дома, стыдясь самого себя и страшась быть отвергнутым окончательно. Будто бы если он решится и получит отказ, то последний шанс быть вместе исчезнет навсегда. А так есть хоть шаткая надежда на какой-то эфемерный счастливый конец, который пока что просто отсрочен.       Если бы Кавех только знал... Но он не знает, и вряд ли когда-то ему позволят это сделать. Только если реальность не решит вновь доказать свою непредсказуемость, и Кавех проснется ночью не от жары, а от тихого стука в свою дверь.