Душа и Жизнь

Хайтама в Академии много как называют помимо имени и должности. Чаще всего - в восьмидесяти девяти процентах случаев - это оскорбления. На нём этих оскорбительных ярлыков, как игрушек на новогодней ёлке - на каждой складочке, на каждой заклёпке замысловатых одежд, в каждой петельке тонкая ниточка ярлыка, и целый их ворох на дужке наушников. И держатся эти ниточки крепче стального каната - ни оторвать, ни сжечь - только если со своей плотью, - ни пилой перепилить. Но чаще всего - в тридцати семи процентах случаев - его называют бездушным ублюдком. И Аль-Хайтам не может с этим спорить. Потому что его рухи - его душа - нежная и ранимая, с растрёпанной по утрам блондинистой макушкой, на которой каждый волос - вытянутая золотая ниточка, со сверкающими рубинами в по-детски распахнутых глазах, восхищённо смотрящих на мир. Его душа видит прекрасное во всём и всех, восторгается даже самым обычным вещам, вроде покачивающегося на ветру семейства белоснежных ромашек, или сдутых со стебля семян одуванчика, медленно бреющих над землёй. И он самолично каждый раз разбивает свою душу на кусочки и втаптывает оставшиеся осколки в грязь, чтобы вообще ничего целого в ней не осталось. С каждым бездумно сорвавшимся с языка словом - потому что в присутствии Кавеха мозг отключается абсолютно - уничтожает, низвергая до атомов. А потом растворяет то, что осталось - в прикосновениях. В тех прикосновениях, что должны бы, по идее, нести исцеление, в тех прикосновениях, которыми можно было бы сказать то, что Хайтам не может выдавить через свой бесполезный рот вместо очередного оскорбления, в этих прикосновениях - они сгорают оба, пока не остаётся даже общего пепла. У них же ничего не может быть общего. Их секс никогда не нежный, хотя видят Боги (и Хайтам тоже видит, видит, видит, видит - но отчаянно не может ответить), Кавех первое время пытался: старался их притормозить, лез с невинными поцелуями, которыми осыпал всего Хайтама, до куда мог дотянуться, пытался ласкать невесомыми прикосновениями, но, не получая отдачи - или того хуже, получая болезненный укус на чувствительной коже - оставил это. Теперь он просто отдавался, и каждый раз - словно в последний: кусался, царапался, даже плакал от боли, но, если Хайтам хотел отстраниться, никогда не отпускал. А Хайтам хотел. Он так хотел это закончить. Раз и навсегда, чтобы насовсем, и больше никогда в вечности не касаться своей души, даже не стоять ни рядом, ни в одном пространстве вообще, чтобы всегда вне зоны досягаемости, потому что даже Архонтам неизвестно, как он сам себя ненавидит в такие моменты - в моменты, когда его душа разрушается у него в руках, истекая слезами и кровью из небрежно прокушенной плоти. Разрушается из-за него, из-за его слов, из-за его действий, под его руками, которые, Хайтаму иногда кажется, уже целиком измазались в этой крови, и ему её не отмыть никаким мылом. Поэтому, когда они оба кончают, Хайтам уходит почти сразу, оставляя Кавеха одного, чаще всего ещё плавающего в дымке оргазма - растрёпанного, тяжело дышащего, иногда беззащитно дрожащего, с мутным - то ли от слёз, то ли от всё-таки полученного удовольствия - взглядом. Хайтам знает: в таком состоянии Кавех особенно уязвим - не кожа даже, а нежная, чувствительная плоть вся наружу, и любое прикосновение - как удар ножом, любое неверное слово - и того хуже. Поэтому Хайтам уходит: любое его слово, любое прикосновение в таком состоянии может стать смертельным для его хрупкой души. То, что он уходит в такие моменты, лучше, конечно, тоже не делает. Последний их раз убеждает Хайтама окончательно: это нужно закончить. Отказать Кавеху - Архонты, помогите ему в этом, - оттолкнуть его, самому сбежать куда-нибудь в экспедицию, хоть съехать - да, Хайтам готов оставить собственный дом своей душе, - но больше не касаться Кавеха любой ценой. Это происходит, когда Хайтам возвращается домой заполночь - очередное заседание с Мудрецами затянулось больше, чем на шесть часов, и временно исполняющий обязанности Великого Мудреца упал на диван в собственной гостиной совсем без сил. Таким его и нашёл архитектор, выплывший из собственной спальни в одной - Хайтама, между прочим, - рубашке, и сразу устроился на чужих коленях, призывно раздвинув ноги и сверкая потемневшими рубинами из-под светлых, почти светящихся в полумраке комнаты ресниц. И Хайтам ведётся - его ведёт, ведёт от Кавеха, как подростка при виде картинки из порно журнала (вот только подросток просто дрочит, а не рвёт приглянувшуюся картинку на части). Хайтам нетерпелив и слишком небрежен: оставляет больше кровоточащих укусов на мраморных плечах, излишне сильно сжимает почти по-женски тонкую талию, оставляя синяки от собственных пальцев, пока второй рукой растягивает своего любовника. Тоже - быстро, небрежно, грубо. Кавех одобрительно, подбадривающе стонет и скулит, горячо дышит ему на ухо, в какой-то момент - он упустил это, занятый окраской чужого тела в оттенки красного и фиолетового - освобождённое от наушника, мягко прикусывает и обводит всю раковину влажным языком. Провоцирует. Хайтам уже говорил, что его ведёт? Кавех срывается на крик, когда Хайтам резко насаживает его на себя до основания, но не отталкивает - притягивает ближе, до боли сжимая чужие плечи в тонких, музыкальных пальцах, тянется за поцелуем, и стонет Хайтаму в губы, когда последний приподнимает его за талию и начинает двигаться: резко и глубоко, как и начал с первого толчка. И только спустя долгие минуты замечает - Кавех по-прежнему стонет, даже насаживается сам, держась дрожащими руками, упираясь ему в грудь, и - давится собственными слезами. Ни о каком возбуждении речи не идёт, а по бледным бёдрам с едва успевшими пожелтеть синяками от ладоней течёт бледно-розовая смазка. - Чёрт, Кавех! - рявкает секретарь. Тут уже вообще ни о чьём возбуждении речи не идёт, хотя Хайтам не станет врать, что у него резко упало, о, совсем нет. Но он поднимает Кавеха выше, снимает с себя, укладывает на диван, хотя архитектор и упирается, пытается вернуться в прежнюю позу. Но он был немного слабее, что всегда позволяло Хайтаму доминировать, и сейчас секретарь тем более не собирался сдаваться под чужим напором. - Я тебя порвал... - шепчет Хайтам, и он в ужасе. В чистом, священном ужасе, который должен был бы вогнать его в полнейший ступор, если бы не скулёж Кавеха, чьи бедра всё ещё дрожат от сводящего мышцы болезненного напряжения. - Я знаю... - шепчет блондин так, словно это обычное дело, и не он тут давиться собственными слезами и давит через эти же слёзы успокаивающую, как ему кажется, улыбку, и Хайтама тошнит от них - от самого себя, потому что нет. Это не "обычное дело", до такого у них вообще никогда не доходило, Хайтам никогда не позволял себе опуститься так низко. Раньше не позволял. - Чёрт... Чёрт, чёрт, чёрт! - шепчет Хайтам, вскакивая на ноги. - Лежать! - рявкает он, когда Кавех пытается встать следом, но падает обратно, закрывая руками рот, лишь бы не выдать болезненный всхлип. К счастью Хайтама, он точно знает, что у них есть качественная заживляющая мазь от Тигнари, которая подойдёт даже для такого интимного места. Пока Хайтам бережно, насколько может с руками, дрожащими как от передоза одними охраняемыми хорошими грибочками из леса Авидья, смазывает пульсирующие вокруг пальцев разгоряченные мышцы, Кавех кусает собственные пальцы, давя плаксивые всхлипы. Когда заканчивает с мазью, Хайтам опускается на колени перед диваном, чтобы оказаться примерно на одном уровне с лицом Кавеха. Дрожащей рукой убирает с лица растрёпанные светлые пряди, заглядывает в слезящиеся глаза, опасно потускневшие, словно потухшие. - Кавех... Зачем? Хайтам устал. Сегодня вообще, а за последние бесконечные минуты, кажется, ещё и поседел, жаль, не проверить - в его пепельном цвете седины не разглядеть при всём желании. Хайтам знает: это нужно было закончить. Закончить раньше, чем дошло до подобного. Блондин снова давит всхлип, ломано улыбается, притираясь к чужой руке как ласкающийся котёнок, и смотрит. Смотрит своими нереальными глазами так, что Хайтама сворачивает, перемалывает и выплёвывает - чувство собственной никчёмности под этим влюблённым взглядом сожрёт его живьём. - Я тебя люблю, - и это первый раз, когда кто-то из них говорит это вслух, и совсем не удивительно, что это его разрушенная душа. Потому что Хайтам - в девятнадцати процентах случаев - безэмоциональная машина. В пятнадцати - экспериментальный робот Академии. В двенадцати с половиной - калека без способностей к эмпатии. Хайтам с Кавехом в двухста десяти процентах случаев - полнейший ублюдок и отморозок, который не способен перестать калечить того, кого любит всеми своими ошмётками человечности. - А должен - ненавидеть, - срывается с побелевших губ секретаря, но он знает - бесполезно. Кавех только подтверждает это, мягко улыбаясь - кожу щек, покрытую подсыхающими солёными дорожками, наверняка неприятно тянет. Ненависть у Кавеха - конкретно тут, да и в мире вообще - только к одному существу и, по удивительному совпадению, это он сам. Не Хайтам, который разрушает его одним своим существованием, и ненавидит себя за это, и любит Кавеха до выламывающего ощущения в рёбрах, словно его сердце пытается то ли вырваться из груди, то ли просто перестать биться. - Хаяти, - Кавех тянет к нему руку, повторяя мягкое прикосновение: рука Хайтама всё ещё лежит на щеке блондина, мягко поглаживая скулу большим пальцем, - Я люблю тебя и приму всё, что ты решишь мне дать. Даже если это больно. И улыбается мягко, нежно, влюблённо, словно его не ломает, не раздирает на куски каждое прикосновение чужих рук, губ и зубов. Словно тут только Хайтама выворачивает внутренностями наружу от самого себя. У Хайтама не находится подходящих слов, чтобы ответить. Возможно, оно и к лучшему, потому что любой его ответ, с бо́льшей вероятностью, ранит Кавеха сильнее, чем он уже повреждён: физически и духовно. Потому что так всегда было: Хайтам молчал, если ему нечего было сказать - что и происходило чаще всего, - и выбирал самый неудачный момент, чтобы сказать то, что у него было, а было у него почти всегда одно - оскорбление, запрятанное в разные оболочки слов. Поэтому Хайтам просто бережно поднимает архитектора на руки - тот всё равно всхлипывает, обнимая его за плечи сильными руками, перепачканными в смазке, крови и слезах, но хватка едва ощутимая. Он приносит его в спальню и аккуратно, насколь может, укладывает на смятые простыни - похоже, до его прихода Кавех метался в кошмаре... ... И уходит. Как всегда. А потом, спустя пару минут, возвращается - вот это для них впервые. И Кавех смотрит снова мокрыми глазами, смотрит удивлённо, пока губы непроизвольно растягиваются в неуверенной улыбке. У Хайтама в руках стакан воды и две таблетки, а на нём самом - мягкие пижамные штаны и обтягивающая футболка, в которых Кавех имел удовольствие видеть его только по утрам на кухне, если просыпался до того, как Хайтам позавтракает. - Обезболивающее. И снотворное... Если хочешь, - говорит он тихо, протягивая раскрытую ладонь с таблетками. Кавех берёт только ту, что обещает избавить от тянущей боли внизу живота. Хочет, но боится спросить. Хайтам молча протягивает стакан с водой, убирая на тумбочку оставшуюся таблетку, чтобы выкинуть её позже, а затем неуверенно ложится рядом. Смотрит на Кавеха из-под ресниц, пока архитектор не подныривает ему под руку, притираясь и ластясь, пряча снова намокшие глаза в ткани на чужом плече. Хайтам неуверенно обнимает, мягко прижимает к себе, стараясь не давить, зарывается носом в чужую растрёпанную макушку. Кавех натурально млеет и почти мурлыкает, тоже обнимает, вцепляется мертвой хваткой, сминает ткань на спине - не отпустит, даже если Хайтам начнёт вырываться. Но Хайтам же уже решил: это нужно заканчивать. Поэтому он останется до утра и даже дождется, пока Кавех проснётся - ближе к двенадцати часам дня, но счастливый взгляд, в очередной раз мутнеющий от слёз, и крепкие объятия, из которых его с вечера так и не выпустили, будут того стоить. Потому что им нужно либо разойтись по разным концам Тейвата (и умереть от тоски друг по другу), либо научиться не разбивать друг друга на части, а сложить наконец эти части в единое целое. - Ни за что меня не прощай, Рухи, - шепчет Хайтам, засыпая, - Мне нужно помнить. - Не могу, Хаяти, - всхлипывает ему в плечо такой же засыпающий Кавех, - Я на тебя вообще обижаться не могу.