ультрамарин

      В таком свете Никайдо ужинает впервые. Он держит пластмассовые руки на плоском столе. Кольца его фаланг деревянные, точно пол, точно нога, они — неподвижны и мертвы. Фонари милого домика, полученного за все заслуги и пережитые смерти, почему-то темнят синим. Комната выросла в ультрамариновом желудке кита. Она под толщей воды, под давлением мировых морей и мирового горя. Тоненькая натянутость бамбуковых стен трещит как палуба. Но Никайдо не любит память о Сидзуоке, не там собой являлся, не там мечтал, не семейным китобойным делом воспитан. Чего же все о доме?       Об Юхее, пахнущем океаном, может?       Окно, длинное, как рана от штыкового, стучит рамой: невидимое божество игриво толкнуло его.       Тошнотная сине-мерзость плывет, сияет блесной нового дара. Сад, пролитый для Никайдо, красив. С его ножкой и ручкой такое не создашь, ими не удобришь; но снег Хоккайдо, всепроникновение костей сослуживцев, когда-то цельных, теперь порошковых, — лучшая пища для маков.       Слякоть дома наряжается в бордовое безумство. Киноварь цветов сходится в центре чернотой, мрачной и вязкой, словно чернила, которыми выписана правда: «‎Сугимото убил твоего брата, Кохей, пустил ему кишки, замуровал в пустотах невинно убиенного Юхея». Почему китовий глаз — глаз твоего брата, Кохей? Он плачет. Может, плачет Кохей. Надо было остаться жить у берегов. Остаться. Жить.

УБИТЬ СУГИМОТО.

       Кюохей.       — Ника-а-айдо!       Сначала он моргает на свои пальца-конечности паука; потом моргает перед собой. Из красноты накрапывает чернотой форма Цуруми, его гибкое очарование мучителя, вырезающего из людских кож узоры любви.       Голос Цуруми — пахучее масло эфира, скрип, вытянутый до музыкального совершенства.       Он привлекает внимание Никайдо, вкручивает тому болтики в отвердевшие мослы, чтобы трупное окоченение сошло. Чтобы он смог выбраться из пахучей гнилости, вспороть пузо Юхея заново, родившись из него одним Никайдо, без такой же бездонной пары глаз напротив. Одиночкой Никайдо, сиротой Никайдо, Кохеем, никогда — Кохей-Юхеем.       — У нас для тебя с папой небольшой сюрприз. Поверь мне, ты будешь очень счастлив! — руки старшего лейтенанта Цуруми пластичны. Они дирижируют маленьким секретом, предвкушением, прижимаются тылом друг к другу, словно в молитве, и ведут себя как рыба, плывущая на труп рыбака.       — Сюрприз?! — никто, кроме брата его не баловал, не удивлял подарками. Никайдо затрясся от предвкушения и экзальтации.       Что, что там у папы, что там у командира, неужели он простил его, шкодника, больше не обижается, ни капельки не злится, никогда не обзовет предателем, только на ушко нашепчет пряности, нашепчет, как привыкли близнецы?       — Не томите, не томите! — он вспарывает воздух носом, трясет головой червем, что прогрызает себе путь дальше, в кислый грунт, способный его убить.       Цуруми отравляет своей улыбкой, сочащейся белой воздушной массой. Она похожа на крем в европейских сладостях, на сок опиума и совсем немного — на мечту о мести.       Старший лейтенант выглядит полюбовно, немножко елейно, растягиваясь по комнате сизым дымом погребального костра. Он сидит напротив, но принадлежит больше голубой мертвенности, чем пульсирующему взору Никайдо. Сухой безгубый рот Кохея смачивается слюной.       — Генерал-лейтенант… — он начинает, точно заводя ключик в шкатулке, — генерал-лейтенант…       Голос — волны, нарастающие в высоту, те самые кошмары, которых так боялись близнецы, бегущие от острова и въедливой соли.       — Генерал-лейтенант. — Цуруми встает, оттолкнувшись от татами пружиной. Он, пританцовывая, открывает ритуал, — А-арисака-доно! Ари-исака-доно!       Хлопки в ладоши зовут, призывают, создавая какофонию звуков для слабослышащего мужа:       — Вашим умом творится истинное искусство! Вашими руками исцелена моя война! А-арисака-доно, подарите мне ещё! Подарите мне сына! Ник-а-айдо мальчик без друзей, мальчик без брата! Ручки, ножки нет, ушко — для брата! А-рисака-доно, пусть льются пули! Почтите наш дом собой, пора заботиться о плодах сражений!       Никайдо коченеет, ощущая, как от милой и грустной песенки дерет горло. Ему даже кажется, что лейтенант Цуруми издевается над ним, работает бритвой вновь, оставляя на сердце глубокие рубцы.       — У тебя будет братик, Никайдо! — торжественно вещает командир.       Кохей ахает и дрожит всей слабой грудью, гремит худобой и изможденностью. Он не может усидеть на месте, криво вздымаясь плечами, словно врезаясь остротой в марево пространства. Лазурь горит чистым небом, надеждой и нетерпением.       Цуруми указывает на дверь как на врата, ведущие из потустороннего в Хоккайдо. В проеме — сплошное ничего, которое развеяла ладонь, топорно выплывшая из-за угла. Белесо-желтая, кольцевая и хиленькая. Ее суставы не из белого порошка, но из добротного дерева, роднящего руку с Кохеем.       Смех Арисаки-Какка он узнает сразу же, издав ответное мычание на нестерпимую интригу. За рукой точно последует предплечье, плечо, длинная и яркая шея — иначе быть не может; ведь не зря же папа столько снимал параметры своего покалеченного сына! Арисака выплывает плавно, такой же синий, как все кругом, ласково и бодро придерживая….       Юхея. С бесстрастной головой, выструганной героем войны и гениальным конструктором.       — После такого долгого путешествия он немножко устал! — кричит контужено и виновато Арисака, а затем трясет конечность ростовой куклы, — братик твой, смотри!       — Папа Цуруми, папа Арисака…. — Никайдо шмыгает, даже не замечая, что его протез дергается так же, как конечность брата, полностью в такт войне.       Истерика хватает его железно, разрывая связки, и Никайдо жалко ползет к своему потерянному близнецу, натыкаясь на чистый и встревоженный взгляд Арисаки. Он проникнут к нему высшим состраданием, помогая Кохею подняться и упасть в объятья Юхею.       У него самая лучшая семья!       Арисака-Какка…       — …Папа! Папа! Вы вернули мне Юхея! Спасибо!       Никайдо бешено хватает Цуруми за китель. Он чуть ли не падает с больничный койки, но старший лейтенант успевает удержать своего подчинённого на весу.       Цуруми растерянно и тускло охает — гораздо тише, чем хнычет Кохей. Он обращается к персоналу особенно тоскливо:       — Вы спрятали весь морфий?       Синева выпала в белый цвет лечебницы. Ошарашенные Който и Цукишима молчат, пялясь на то, как Кохей вырвал привязанные к кровати руки, чтобы поклониться командиру.