Рационализаторское решение

- Боюсь, мне придётся заняться вашим перевоспитанием. - Я вас очень прошу - займитесь. После этих слов, сказанных довольно импульсивно и бездумно, Людмила Прокофьевна вдруг испугалась. Она резко поняла, что сказанное ею в общем, безо всякой задней мысли, звучит как ни что иное, но откровенный флирт. Слава Богу, Новосельцев не стал внедряться в расспросы о том, как именно она намерена его перевоспитывать, и они оба поспешили покинуть кабинет Самохвалова. Но Людмила пообещала себе впредь следить за языком - их коммуникация и без того складывалась совершенно неконтролируемо и непредсказуемо, внутренне обоих влекло друг к другу куда сильнее, чем это можно было себе разрешить в существующих обстоятельствах. Через несколько дней относительно спокойной работы, наступил конец месяца и квартала. Все отделы начали сдавать квартальные отчёты по своим подразделениям, но, как водится, мало кто мог сделать всё безупречно с первого раза. В течение недели Калугина знакомилась с отчётами, находила ошибки и несостыковки и отправляла работы на переделку. Со старта справился только отдел химической промышленности, да и то с некоторыми помарками. Текущую работу тоже никто не отменял, и поэтому все отчёты в более-менее сносном виде оказались у Людмилы Прокофьевны на столе только в четверг. В пятницу, в 9 утра вся эта гора бумаг обязана была превратиться в один сводный документ и уехать в министерство. Как бы ей хотелось просто сдать объединенные отчёты в том виде, в котором их передали начальники отделов. Но при условии, что и за качество выполненной ими работы каждый будет отвечать сам перед министерством. Реалии жизни были совсем иными: за ошибки других на ковёр вызовут именно её. Заниматься сведением и финальной перепроверкой Калугина начала сразу, не теряя ни минуты, но увы, к концу рабочего дня, с ужасом осознала, что работы непочатый край, и четыре отдела (включая отдел лёгкой промышленности) ей ещё предстояло обработать. Анатолий Ефремович снова задерживался на работе после 18:00, хотя, после сдачи отчёта, никаких авралов у него и не было. Ему не хотелось, чтобы Людмила опять посчитала, что он её жалеет, но ничего поделать с собой не мог. Все ушли домой, а она одна отдувается за весь коллектив. Как и всегда. Он чувствовал, что обязан проявить солидарность, но пока не решался проявлять инициативу - а вдруг она уже завершает, и предложение посодействовать только отнимет время? «Наверняка уже скоро спустится, лишь удостоверюсь, что закончила на сегодня с работой, и тоже пойду» - думал Новосельцев. На самом деле, он, конечно, просто хотел еще раз увидеть Людмилу, выйти с ней «в одни двери», пожелать хорошего вечера. Только мысль об этом поднимала ему настроение, совсем не хотелось молча уходить одному, ведь тогда бы следующая встреча с начальницей состоялась не раньше завтрашнего утра. После того, как стрелка часов переползла за полдевятого, Анатолий не на шутку обеспокоился - неужели она решила заночевать в конторе? Он собрался с духом и поднялся наверх в её кабинет. Калугина сосредоточенно работала, склонившись над бумагами, и, наверняка, была уверена, что осталась в здании одна. Вокруг, по всему длинному столу для совещаний, ею были разложены графики и расчёты, которые она поочередно просматривала, вносила в общий сводный документ, возвращала на место, перемещала по системе, ведомой ей одной. Наблюдая за этим процессом из-за приоткрытой двери, Новосельцев невольно залюбовался ею. Немного взлохмаченные волосы, покрасневшие от напряжения глаза и даже бесформенный коричневый костюм не портили её теперь в его глазах. Поразительная трудоспособность Людмилы, усидчивость и внимание к деталям были притчей во языцах во всех организациях, связанных с их Статистическим Учреждением. В голове мужчины пронеслась мысль о том, что было уже настолько общепринятым считать все её вышеописанные способности за должное. «Она не женщина, она - директор» - как сказал он когда-то Самохвалову. Было даже немного стыдно почти впервые осознавать, какой ценой ей это даётся. Взвалив всё на свои хрупкие, а не железобетонные, как все думали, плечи, Людмила Прокофьевна в очередной раз одна доводила до безупречности работу, которую кто-то выполнил не так качественно, как следовало бы. Анатолий тихонько постучал по наличнику дверного проёма. - Людмила Прокофьевна, может, я могу вам чем-то помочь? Уже поздно… Калугина вздрогнула. От неожиданности она выпустила ручку из руки и смахнула локтем на пол часть лежащих бумаг. - Господи, что вы-то ещё тут делаете?! - воскликнула она. - Я… да так, кое-что уточнял, перепроверял… по нашему отделу всё должно быть идеально, я ручаюсь. - забормотал Новосельцев, смущенный её недовольным тоном. - Хорошо бы все были такими добросовестными, - вздохнула в ответ Людмила Прокофьевна. - Мне надо всё закончить до утра любой ценой, так что вы идите домой, у вас же дети.. В душе ей стало немного теплее от самого факта, что она здесь не одна. Усталость начинала брать своё, а работы оставалось всё еще много, хоть плачь, и вариантов отложить сдачу в министерство просто решительно не было. - Детей присмотрит соседка. - сказал Новосельцев, прервав её размышления. - Она в прошлом педагог, свои внуки далеко на севере живут, она любит моих мальчишек. Я мог бы помочь вам хотя бы с частью этого всего… - Ну что вы, не стоит, - устало усмехнулась Калугина, - это не ваша работа, за неё не вы получаете зарплату. - Не всё же меряется деньгами, - возразил Анатолий. - Иначе вам придётся здесь заночевать. - Почему вам не всё равно, даже если и так? - её тон внезапно стал холодным, в нём явственно зазвучали металлические нотки. Больше всего на свете она не выносила, когда мужчины начинали жалеть её и подозревать в слабости и неспособности совладать со своей работой. - Вы же обещали перевоспитать меня… Вот я и проявляю инициативу, стараюсь не быть вялым. - огрызнулся Новосельцев. Людмила откинулась на спинку стула и немного расслабилась. - А вы, оказывается, умеете быть остроумным, товарищ Новосельцев, - она слабо улыбнулась и почувствовала, как сконцентрированность начинает покидать её, уступая место лёгкому туману в голове. Опасному туману, который, не будучи вовремя заблокированным и вытесненным, угрожал превратиться в затягивающие размышления о том, что именно ОН проявил неравнодушие, ему не всё равно. Поступок говорил о человеческих качествах Анатолия, но женщина видела в этом, прежде всего, внимание к себе, что одновременно побуждало к глубокому внутреннему ликованию, но и страху от неизвестности. Ведь она давно уже привыкла к тому, что никому нет дела до её ночных задержек. Калугина тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение. - Если вы и правда хотите помочь, возьмите вот эти две папки и сведите информацию из них по вот этому образцу. - она протянула ему листы бумаги с расчерченными таблицами. Некоторое время пришлось потратить на объяснение своей системы, но Новосельцев на удивление быстро схватил суть, опровергнув еще раз её прошлое мнение о себе, как о непутёвом и не слишком компетентном работнике. Через час напряженной работы Анатолий молча заварил ей крепкого чаю, используя Верочкин инвентарь, и принёс на рабочее место. Уставшие глаза Людмилы Прокофьевны блеснули признательностью, её производительность труда неуклонно падала. - Спасибо, это ужасно, но мне всё труднее сохранять сосредоточенность, - вдруг призналась она. Анатолий Ефремович внимательно посмотрел на своего директора. Ближе к ночи самоконтроль тоже начинал покидать его. Он всё больше и больше видел в ней человека и женщину, нежели начальницу. Если бы он мог, то отправил бы её домой спать в эту же секунду, взяв всю оставшуюся работу на себя. Самым обидным для него было осознание того, что никто ведь не скажет ей даже «спасибо» за этот, казалось бы, превосходящий возможности, труд. В министерстве заметят только в том случае, если что-то окажется неправильным, при положительном же исходе - примут за должное. К тому же, совсем недавно Людмилу хвалили там, а значит следующего поощрения раньше, чем через полгода, не жди. А если уж говорить о собственном коллективе, так тут и вовсе – все только посмеиваются за спиной над тем, что их начальница живет работой, и ей чужды какие-то простые человеческие черты, например, усталость, боль или ранимость. - А вы разве не составите мне компанию? – её голос вдруг прервал размышления Новосельцева. – Вам ведь тоже нужно передохнуть, я прошу вас, налейте чаю и себе! Вряд ли можно было возразить поручению директора, находясь в её же кабинете. Но едва ли этот момент мог расстроить Анатолия. Напротив, ему было приятно хотя бы на пять минут отключиться от исключительно рабочего взаимодействия, да и выпить кружку чая было не лишним уставшему организму. Он поставил чашку с налитым уже для себя чаем и аккуратно достал из внутреннего кармана пиджака шоколадку, золотинка в обертке которой приятно шуршала в руках. Людмила подняла взгляд, увидев, как мужчина уже распаковывает шоколадку и кладет её на стол, поближе к ней. - Ну что вы, Анатолий Ефремович, не стоило! Наверняка вы покупали её детям! Как же теперь, они ведь ждут? – обеспокоенно, но с не сходящей с лица улыбкой произнесла она. - Людмила Прокофьевна, будьте уверены, мои дети едят шоколад даже чаще, чем следовало бы. А нам с вами сейчас будет полезно. Между прочим, шоколад положительно влияет на мозговую деятельность. Угощайтесь, и закончим поскорее. Людмила задержала взгляд, смотря на Новосельцева примерно также, как при его рассказе о грибах на балконе у Самохвалова. Ей все еще было удивительно, что он, к примеру, не ушёл прямо сейчас, сделав уже значимую часть работы. Он решительно настроен закончить вместе, даже не рассматривая вариант оставить её здесь одну. «А если бы начальницей была какая-то другая женщина, он тоже остался бы?» - проносилось в её мыслях. Пока Анатолий жевал кусочек шоколада, запивая чаем и устремив взгляд куда-то в пустоту, она украдкой рассматривала черты его лица, которые стали видеться ей даже очень симпатичными. Она сопровождала взглядом его руку, держащую кружку, отмечая для себя, что руки у него довольно мужественные. В какой-то момент мысли совсем вышли из-под контроля, её внутреннее «я» словно резко перестало здесь и сейчас быть директором, вообще сотрудником, она стала мыслить и видеть лишь по-женски. Калугина мысленно содрогнулась от внезапно охватившего её желания оказаться в его объятиях. Ночь за окном делала своё предательское дело. Колени почему-то болели, поясница ныла, шея онемела. Его фактическая близость и соучастие в её тяжелом деле, настраивали на совершенно нерабочий лад. Ещё одно волевое усилие и она заставила себя собраться. Два с половиной часа они оба работали на пределе сил, сводя чёртов квартальный отчёт воедино. Людмила Прокофьевна встала из-за стола и подошла к очередной стопке бумаг. Перебирая листы плохо слушающимися пальцами, она искала куда-то затесавшийся расчёт коэффициентов удовлетворённости населения заведениями общепита. Острая боль обожгла безымянный палец. Она ненавидела резаться бумагой - так глупо и так неприятно! Порез оказался на редкость глубоким - сразу выступила кровь. Подошедший на её вскрик Анатолий Ефремович, среагировал без промедлений. - Я сейчас сбегаю за бинтом, - объявил он, подведя её к умывальнику, - а вы подержите пока палец под холодной водой. Когда Новосельцев вернулся с бинтом из своей рабочей аптечки, всегда предусмотрительно хранившейся в его столе, Людмила Прокофьевна всё также послушно стояла возле умывальника. - Если б вас тут не было, я бы, наверное, разревелась от досады. - призналась она. - Не выношу резаться бумагой, что может быть нелепей. Заботливо перевязывая палец, Анатолий успокаивал её, понимая, что ей не столько больно, сколько обидно и ужасно хочется спать. Одному Богу известно, как ему хотелось обнять её в этот момент. Людмила же смотрела своими зелено-голубыми глазами, как ловко, уверенно, но в то же время и аккуратно мужчина перебинтовывает её палец. Наверняка ему было далеко не впервой, имея дома двух сорванцов-мальчишек. На мгновение Калугина почувствовала себя не то, чтобы ребёнком, а просто защищенной, просто женщиной, о которой есть кому позаботиться. К тому же, соприкосновения их рук отзывались ей приятными импульсами в груди. Боль от пореза уходила далеко на второй план от ощущения этой теплоты и нежности. - Это всё усталость. Ничего, осталось совсем немного - последний рывок. Я уже почти заканчиваю. Людмила Прокофьевна кивнула в знак согласия. - Спасибо, без вас я бы не справилась, честное слово. В этот раз всё вышло за рамки допустимого со сроками. Когда они, полностью измождённые, наконец закончили, на часах было два часа ночи. Водителя Калугина давно отпустила и, когда Новосельцев уверенно пошел её провожать, обрадовалась про себя. Идти по ночным тёмным улицам с мужчиной, пусть и не самым сильным на свете, ей было куда спокойнее, чем одной. И всё же она предприняла вялую попытку отправить его домой. - У вас же дети, бегите, я дойду, мне не впервой. Анатолий усмехнулся в ответ. - Вы что на полном серьёзе думаете, что я позволю вам идти одной в третьем часу ночи пешком? Это исключено. Дети давно уже спят. Они шли молча, стараясь преодолеть расстояние до её дома как можно скорее. Новосельцев протянул женщине согнутую в локте руку, негласно призывая пойти именно так. Он был рад ее согласию, а она – предложению. Людмила Прокофьевна наконец мысленно позволила приятному туману захватить свои мысли и наслаждаться ощущением опоры на его руку. Также про себя она подумала, что прохожие, которых, увы, не было в такой час, могли бы счесть их за пару, это почему-то очень поднимало ей настроение, вызывало внутренний трепет и улыбку на лице. Ночное бдение над ЕЁ работой очень сблизило их, и она знала, что он ощущает то же самое. Возле подъезда Калугина, смущаясь, предложила: - Я вам очень признательна за помощь и за проводы. Может вы зайдёте на минутку, хотя бы воды попьёте? - Ну что вы, вам осталось спать не более 4х часов, я ни за что не стану у вас их красть. - отказался Анатолий Ефремович. - Вам осталось и того меньше. Приходите завтра попозже, как выспитесь, я разрешаю. - улыбнулась Людмила. - Вы-то придёте как обычно, с чего мне вдруг поблажки? - будто отстаивая свою репутацию "крепкого орешка", ответствовал Анатолий. - Тогда благодарственный ужин с меня в выходные.. Не отказывайтесь! - предвосхитила Людмила Прокофьевна его попытку сказать, что она вовсе не обязана. - Я от чистого сердца. Мои друзья говорят, что я хорошо готовлю. - Уверен, они вам не льстят. - Новосельцев удовлетворенно вернул ей её шпильку о его друзьях, которые якобы льстят ему, что он хорошо читает стихи. Оба хихикнули от воспоминания о вечеринке Самохвалова. Калугина еще долго смотрела вслед удаляющемуся Новосельцеву и думала о том, что если бы он всё-таки поднялся сейчас к ней, то её невероятные ощущения внутри продлились бы ещё на какое-то время. Они, вместе с легкостью от завершения трудоёмкого дела, затмевали усталость и желание спать. Людмила опасалась, что всё это может быть только сейчас, когда она уже смирилась со своим странным состоянием и признала для себя своё особенное отношение к Анатолию. Казалось, будто с наступлением утра, мысли «протрезвеют», всё вернётся на круги своя. Однако, вспомнив о договорённости на совместный ужин, которая только что случилась, она поняла, что напрасно боится. Теперь ее мысли будут наполнены тем, как она будет выглядеть на этом вечере, что будет ставить на стол, какое вино выбрать, красное или белое? Но главное, о чём же они будут разговаривать? Все эти вопросы волновали Людмилу Прокофьевну до дрожи, но были безумно приятными, в сто раз лучше исключительно рабочих моментов, которые тревожили её раньше. Анатолий шёл домой, обдумывая, каким же будет их ужин вдвоём. И вообще, правда ли, что все это происходит с ним? Все значимые события, переворачивающие нашу судьбу, происходят так быстро и резко… Осознавая то, что теперь он видит в ней больше всего именно женщину, и, кажется, уже любимую им женщину, Новосельцев незамедлительно примет мужское рационализаторское решение.