Ma douleur et moi

На фильтре остаётся отпечаток коричневой помады, которая вместе с привкусом табака и шоколада дает немного горечи, приятной, что странно признать. В ванной перебитая плитка на стенках, где сколы это отдельная история. Там каждый грязный след это целый монолог только одной Осаму. Первая встреча с тремя девочками в средней школе. Та же первая неудачная попытка признаться себе и кудрявой подружке в тихой любви, а ещё хороший маркер, который хранит с сотню маленьких стишков под душем и полками. На тех, уже ржавых, остались отсыревшие валентинки, сердечки из картона и упаковки от мыла. Все интересные, выкидывать жалко. Как много воспоминаний хранит несколько раз перекрашенная стенка у двери, единственная без керамики. Там и бегемотики из детства, и те же стихи, и пятна от пива. Даже портрет. Он уже давно за слоем краски, но контур от угля и "рыжие" с кровью волосы ещё можно увидеть, просто посмотрев один раз. В руке одинокая бутылка вина. Красивая, нежная, а ещё любимая, но не её. Очень дорогая, так скажет наверняка Чуя, когда увидит упаковку. Она всегда обижается, когда Дазай пьёт без неё, особенно что-то из коллекции. Это неприятно, хотелось бы распивать приятное вместе, рассказывая о всем наболевшим, перебивая одну мысль другой. Но сейчас Накахара, без пяти минут, в подъезде, даже не пытаясь написать Осаму, чтобы понять, хорошо ли всё? Нужно ли переживать? Её не звали, но она придёт сюда сама, обязательно открыв дверь ключами "которые и не под цветами, и не в почтовом ящике и даже не под ковриком", зато они в трещине между бетоном и косяком квартиры, ровно под ногти девушки. Дазай всегда ждёт прихода Чуи с трепетом. Сейчас тоже, будто сделала что-то хорошее и крутое, но показывать сразу отказалась, заставляя подругу топать до неё самой с невероятным трепетом. На ней самой ещё мятая рубашка, брюки и уже не совсем белые носки с косым логотипом около резинки. Она без родителей, забот и, кажется, счастья, но кто разглядит это, если конечно же не девушка. Ей гордые восемнадцать как несколько месяцев, Осаму без пары, а ещё кратко смотрит на факультет филологии, когда там светится единственная белая блузка под корсетом. Не признаться вслух, но не любить Чую невозможно. Она яркая, светлая, а ещё выглядит статно. Не внешне, хотя её веснушки и лёгкие завитки действительно дают что-то такое, от чего перестаёшь дышать на время. У девушки скорее внутренняя красота. Такая, какой видеть и в жизни не видалось. Искренность за смехом, честность за шуткой, а ещё понимание. Хорошее, немного жуткое, но слишком опасное, чтобы скрывать что-то от неё. Когда эластичные бинты впервые появились на закрытой полочке в зале, ещё нетронутые грустным взглядом и тонкими пальцами, она схватила Осаму за руку и потянула так, что та почти упала на её руки. Чуя тогда смотрела сурово, грозно, а ещё страшно. "У рыжих нет души, а есть ещё и глаза голубые, то и чувств кроме самодовольства тоже" Ебаный бред, Дазай не верит в это. Не поверила в это, когда видела страх, злость, а ещё беспокойство. Такое строгое, но нежно, даже под рёбрами колоть начало. Губы у острых и красных ушей тогда застыли ненадолго. Было теплое дыхание, нервное шипение и самые понятные слова: —Не смей. Не посмела. Не тогда, когда в глазах, где синие полосочки смыкаются в зрачке эмоции бьют её по сердцу. Не тогда, когда небольшая ладонь коснулась её, холодной и грубой. Не тогда, когда их скрепляя в замок, положили голову на плечо. Накахара дала ей выговориться. Сказать почти обо всем, что накипело, волновало и заставляло реветь дома. Это так растрогало. Ещё длинные тогда волосы тихо перебирали прядками и невероятно аккуратно поглаживали, прося продолжать. Удивило ли это? Очень, наверное тогда и появились стихи и портреты. Наверное тогда, когда улыбка на лице была самая красивая, правдивая, а ещё только её. Она не доставалась больше никому. Что было тогда, то и остаётся сейчас. Только волосы у неё уже не такие длинные и уложенные маминым трудом. Теперь это что-то между красивым и несколько странным, но вообще то всегда чистым. Сейчас и сил стало больше, и проблем. Сейчас Чуя пропадает на подработках, а ещё хорошо учится, вызывая настоящее восхищение и гордость. Потому что она хотела этого и получила огромным трудом, за что ее можно похвалить. Девушка почти не изменилась, только, кажется, подросла ментально и начала носить каблуки, чтобы создать ощущение и физической высоты. Однако, даже так она всё равно не выше ее плеча, на которое иногда смешно закидывает руку, осуждающе бурча под нос. Мысли о ней даже сейчас вызывают улыбку. Накахара невозможно прекрасна, чтобы о ней не думать. Даже, сейчас, находясь в квартире она слышит быстрый стук каблуков о бетон, задумываясь как далеко они от пятого этажа. Кажется, ещё два пролета и начнет скрипеть дохлая деревяшка над дверью. На той, немытой ни разу после переезда, есть надписи о любви, о неправильном образе жизни и даже показ в картинках, нацарапанный ножом. Но Дазай не убирает это, напротив, она добавила к рисунку улыбающийся смайлик и гордится этим. Торопливые шаги замирают на середине лестницы и, кажется, уже спокойней продолжаются до самого входа, где тихо стоял с минуту, пока Чуя пытается отдышаться, наверняка думая о том, что могло произойти. В голове не единой мысли, только опасения. Чёрные ноготки аккуратно ползут по косяку шкрябают его, цепляя маленькое колечко с брелком. На нем глаз. Небольшой, голубой. Его купила Осаму, говоря что царапины на голубом смотрятся лучше, чем на других. Но даже спустя время на нем нет ни одной. Слишком бережно его хранят обе, не говоря вслух. Замок громко бьёт по ушам и Дазай даже приподнимается в ванной, стараясь переползти со дна на край, но в итоге просто кидает на его ноги и тихо ожидает, улыбается и сжимает горлышко губами. —Только не таблетки, пожалуйста, скажи что ты в порядке. Чуя отчаянно шепчет слова по несколько раз, невероятно злясь, когда ключ застревает в скважине и даже бьёт лакированным носком по глянцевому низу. От этого напряжение даже стихает и ручка тяжело тянет дверь на неё, от чего девушка громко выдыхает, почти забывая о том, что нужно за собой закрыть. Приходится вытащить уже погнутую жестянку и быстро хлопнуть входной, на всякий случай проверяя, насколько крепко все держится. Она даже не скидывает обувь, только идёт вперёд и немного напугано, но решительно смотрит уже на деревянный проход в ванную. Там горит свет. Холодный, неприятный. Очень погано весит некрасивая лампочка на трех проводах и изоленте. Та почти уже не работает, находясь почти три года одна, не заменяясь из лени. Накахара поджимает губы и идёт вперёд, смотрит на узкий проход и край старой ванной, надеясь, что Дазай когда нибудь поменяет её. С ней так сложно, но только местами. Да, Осаму вредная, немного подлая и часто дает повод для волнения. Однако, что это перед ней самой? У неё хороший характер, девушка очень надёжный друг и замечательный человек, знающий себе цену. Друг. Чуя не упоминает при ней о таком. Сколько таится желание просто сказать что-то и сидеть вместе, обнимаясь до потери пульса? Дернет когда нибудь признаться ей, поведать о том, что ещё представляла в будущем с сильными плечами и невероятной улыбкой. Накахаре не сложно признаться. Себе точно. Она без ума от Дазай. Наверное она поняла это, когда впервые просидела с ней до позднего вечера в темноте, тихо, без слов. Просто поглаживая девчонку по голове и заправляя отстриженную чёлку за ухо. Потому что хорошо. Потому что лицо красивое и спит она мило. Потому что будить было неохото и потому что в груди приятно сжималось, когда холодные волосы во сне мазали по её бедрам и мягко обнимали коленку, на которую до этого наклеили пластырь с сердечком. Сколько "потому что" хотелось сказать вслух, или, хотя бы, написать. Была даже стыдная попытка поздней ночью. Им по пятнадцать. На часах около половины второго ночи, а телефон в руках дрожит, почти что падая на мягкую подушку. «Котёночек. Нет, Дазай. Я не знаю как тебе сказать это в жизни и очень боюсь высказаться даже так, но, ты мне нравишься. Нет блять, не так. Я тебя люблю.» «Как девушку, красивую очень милую и тупую. Ну сука как тебе написать то красиво.» «Я правда хочу с тобой отношений, хочу целовать твои щёки. Ты говорила что они большие и некрасивые, но боже. Они мягкие, красивые и я очень хочу, чтобы там были мои губы.» «И просто тебя поцеловать хочу, очень.» «Потому что ты очень крутая, что можешь сказать?» Так глупо тогда шмыгал заложенный нос, когда палец застывал прям над кнопкой "отправить" и "включить интернет" . Пальцы на ногах поджимались, ладошки потели, а сама Чуя уверяла себя, что Осаму не такая. Просто слишком хороша для неё, наверное тащится по мальчикам и вообще-то заинтересована в учёбе, а не глупых глазах и держании за ручки на прогулках. Тогда Накахара испытывала стыд, удаляла все сообщения, проверяла чат несколько раз и потом включала интернет, огорченно рассматривая себя в экране телефона. Она точно не нужна ей такой, даже если признаться не может, хотя бы сообщениями, не про жизнь. —Дазай, я реально надеюсь что тебя не придётся отдирать от пола тряпкой. Свет в ванной после слов жутко моргает, а напряжённые плечи странно дергаются. Чуя бы соврала, если бы сказала, что ей не стало лучше после тихого смешка за стенкой и копошения на месте. —Мечтай, клуша, для тебя это огромная честь. Девушка рукой прикрывает рот с улыбкой и вздыхает, расслабленно снимая с себя ещё тёплое, немного влажное пальто, которое ещё месяц назад забрала у Осаму. Оно никогда не может найти вешалку в этой квартире, печально свисая плечиками вниз. Одна на это ругается, другая отмахивается особой эстетикой. Небольшая сумка остаётся стоять в коридоре, на небольшой тумбе. В ней есть много сломанных расчёсок, утюжок, фен, свечки, которые Дазай когда-то купила для шуточных ритуалов. На самом верху несколько помад и какая-то бумажка, похожая на чек. Однако за этим списком, который знает Чуя, есть ещё кое что. Гораздо интереснее и привлекательнее. Где-то под всем этим у девушки лежит стопка фотографий. Она завалена вещами больше всего, запрятана в дальний угол, но о ней никогда не забывают, несколько раз в месяц доставая в приятные вечера под музыку. На каждой из них два человека и ненужные серые прохожие. На каждой улыбки. На каждой тёплый момент, а ещё история. И все гораздо лучше, чем у плитки в скромной квартире. Дазай никогда не скажет об этих снимках девушке в лицо, потому что это наверняка странно. Хранить фотографии подруги, делать больше друг с другом и на обороте с белой рамочкой писать какие нибудь короткие фразочки или даты встреч. Глупо и нелепо. Так никто не делает, только сопливые парочки. Они противные и Осаму точно не хочет быть как они. Каблуки все же падают недалеко от ковра. Капроновые колготки не спасают от неприятного холодного пола, который едва ли можно пройти и остаться с чистыми ногами. Дверка в ванную чуть закрыта, приходится отодвинуть её, цепляющуюся за неровный пол низкой деревякой и устало посмотреть вперёд. Забавные, немного протертые носки тянутся прямо к ней, наверное приветствуя так, от чего смешно подрагивают плечи. Брюки слегка задрались, видно даже где Дазай не видела необходимости в бритве, что на самом деле глаза и не режет. На рубашке осталось несколько красных капель, от чего метафорично сжимается сердце. Вероятнее всего, на отбеливатель придётся тратить со своего кармана и видеть, как с ткани уходит синеватый оттенок, тоже ей. В ванной так пусто. Унитаз у Осаму побитый жизнью, видно, что установлен ещё до ее заезда сюда. Одинокий голубой стульчик, недалеко от раковины и полотенец. Коврик надо постирать, а всю плитку вымыть с содой. Но это всё неважно. Глаза ловят только счастливое и вполне живое лицо девушки, которая полусидя пьёт в пустой ванной, предлагая наполовину выпитое вино и Чуе, бурча что-то про расслабление. —Честно, будь моя воля, я бы тебя к себе отвезла и этот ужас больше бы не видела. —Ты слишком глупа, Накахара. У тебя глаза в деньгах, а наслаждения от простой квартиры никакого. Представь как тут на рассвете хорошо! Я вообще в восторг впадаю. Лежу себе, думаю о многом. Стул тихо передвигают ближе к побитому бортику и Чуя, внимательно слушая о досуге, садится на него в своей новой юбке. Та коротковата для рабочего дресскода, но так красиво сидит на ней, что Дазай ничего не говорит про неё, мысленно дотягиваясь до бедра рукой. —Да что ты, ну и о чем думаешь? Бутылка переходит в тёплые руки и девушка довольно делает несколько глотков, делая пометку обязательно дать нагоняй за распитие без неё. Накахара громко выдыхает, облизывая губы и ставит вино на пол рядом, откидывая голову назад. Горло хорошо печёт, быстро переходя на грудную клетку. Там, кажется, все растекается в стороны, обволакивая кости до невероятного приятно. Вот то, чего ей не хватало вечером. Чуя прикрывает глаза, ощущая, как рядом с неё ухом шёпотом смеётся Дазай, почти зеркаля ее действия. На несколько минут ложится молчание. Спокойное, красивое по своему. Её даже не хочется прерывать, но есть ощущение, что кто-то из них под него заснёт. —Вот знаешь. Я так подумала про учёбу, работу, будущее. Оно меня пугает. В нём есть что-то такое, что мне сложно объяснить, но что я бы не хотела испытать. Все выглядит слишком скучным, либо слишком интересным, а мне так не хочется менять свои ожидания и в целом строить их. Я даже не знаю, будет ли у меня стабильность, хотя бы дома, у себя, или ещё кого-то, — взгляд на секунду касается Чуи, не упоминая вслух, кто же так заседает анонимно в этой фразе. — мне кажется, что я не вытерплю это одна. —Ты дурочка. За наши девятнадцать так много произошло, а ты думаешь, что не сможешь пережить примерно шесть подобных. Да если бы можно было так сказать, я бы предположила, что ты самый стойкий человек, которого я знаю. Какие бы проблемы не были, ты все равно тут. Сидишь в своей квартире и пьёшь вино со мной. Это ли что-то не значит? Осаму довольно улыбается на немного мечтательные слова, цепляя узловатыми пальцами маленькую прядь рыжих волос. Что значат предположения Чуи? Тут даже не нужно думать, все равно сломаешься на смысле. Его так много и мало одновременно, что картина не складывается полностью, а что ещё важнее, непонятно совпадают ли их мысли, или Дазай просто так придумала себе больше эмоций. Глупо, странно, но над этим она клянётся не думать. —Спасибо тебе большое, я правда не знаю, чтобы делала. Наверное буду считать это за поддержку? Честно, прям люблю тебя, куда же без этого. Почти что шуточно после сказанного смеётся девушка и отводит взгляд на стенку, где нет кусочка мраморной плитки. Чуя точно думает, что это всё от дружбы. Наверное она общается с мальчиками, представляя с ними себя рядом. Да, Накахара не, такая как Дазай, она бы не смогла полюбить девушку. Осаму поджимает губы, горбясь в спине, когда напоминает себе это. Ладонь почти что дотягивается до тёмного горлышка, когда девушка слышит: —Я тебя тоже люблю. Рука тут же останавливаются на месте, а в груди до больного сжимается что-то под рёбрами. Головы одновременно поворачиваются друг к другу и, кажется, Накахара шокирована. Она смотрит в такие же глаза удивлённо, будто и не сама сказала это, тихо ойкает, а потом поджимает губы, пытаясь придумать отмазку, начиная мешкаться на месте. Что-то в этот момент кажется нереальным, но вполне настоящим. Ноги плавно съезжают с грязного бортика и Дазай перебирается на свои коленки, внимательно разглядывая Накахару. Вся туманность и некая загадочность из головы выходят тут же, а мысли становятся на свои места. Осаму не говорит этого, но ей сейчас по-настоящему страшно. —Чуя, прости? —Я, —голова немного приподнимается, а спина роняется с краем ванной.— если я сейчас расскажу тебе кое что, ты обещаешь меня не выгонять и дослушать? Губы резко сохнут до победного. Девушка буквально отводит взгляд в пол, пытаясь собраться с мыслями. Она честно думала, что сказала это про себя, и очень сомневается в способностях Дазай читать ее мысли. Хотя сейчас это звучит не так бредово. Накахара украдкой смотрит на Осаму снова, но не видит на её лице осуждения. Скорее волнение, тревогу и что-то, что ровняет с плохим напряжением. В квартире снова тишина, не такая приятная и, кажется, слишком громкая на одно маленькое помещение. С минуту задумчивости девушка все же слабо кивает, поджимая на руках короткие ногти. —Я правда не знаю как выразить это, чтобы ты меня поняла правильно, — в голове тут же мелькают её детские сообщения, которые ни разу не дошли до подруги, оставаясь в удалённых около суток — я считаю тебя просто замечательным человеком и слишком хорошо понимаю это, чтобы врать тебе. Но когда я говорю что ты мне нравишься, или, я люблю тебя, я не договариваю полностью смысл. Ты мне, симпотизируешь как девушка? В плане, я хочу видеть тебя чуть больше, чем подругой. — напряжённые плечи нервно дёргаются под белой рубашкой, а голос слегка жалобно переходит на шёпот — да блять, я просто хочу с тобой встречаться и делать то, что никогда бы не делала ни с кем другим. Слова сопровождаются тихим шмыганьем и Чуя отводит голову в сторону, чувствуя как потеют ее ладони. Если она и должна была признаться, то гордо, правильно и без непонятных запинок. Но что происходит сейчас? Она буквально готова расплакаться, даже не зная как сформулировать речь. Это звучит слишком грустно и неправильно, что она уже готова к любой её реакции, не пытаясь искать оправдание. Но вместо чего-то противного в спину Накахара чувствует ладонь на своих лопатках, которая аккуратно поглаживает её, двигаясь вверх. Дазай молчит какое-то время, переваривает про себя и не может понять что в итоге происходит. То, что говорит не совсем подруга звучит дико. Не потому что это неправильно или она не из таких. Просто из-за того, что это слишком неожиданно и слишком похоже на неё. Так глупо, нелепо, но смеяться совсем не хочется. Осаму видит как в уголках глаз начинают нарастать маленькие капельки слез. Они растут, заполняют голубую радужку и падают вперёд. На рукава, потому что девушка не поднимает голову, не желая смотреть на выход. Дазай совсем не находит слов, она в немой панике и не знает что ей сказать. А сказать что-то надо, потому что получается слишком подло и некрасиво. В голове миллионы вариантов и каждый из них не подходит ей. Не подходит ситуации и совсем не нравится. Все ломает только одно воспоминание, которое висит на языке, и которое Осаму останавливает в голове, с громким вздохом начиная что-то вслух. —А помнишь как мы в седьмом классе с тобой смеялись в конце декабря? Тебе тогда записку подкинули на обеде и стих написали. Ты сказала, что стих был глупый и почерк как будто знакомый. Я тогда ещё человека обозвала неприятно за то, что листок будто из чего-то вырван. Неаккуратно так, страшно,— Дазай останавливается, когда в горле начинает першить, а Чуя заинтересованно поворачивается к ней лицом, слушая несколько настороженно — Мне было страшно сказать, что это я написала и листочек был из моего дневника. Там наверное половина страниц тобой была исписана. Я на тебе рисовать училась, а ещё речь ставить. У меня он ещё лежит дома где то, не помню правда где, но там очень много твоих фраз всяких, которые мне нравились. Пальцы неуклюже дотягиваются до бутылки и Осаму, небрежно хватая её, делает несколько размашистых глотков, громко вздыхая после этого. Единственное, что она захотела рассказать - звучит слишком глупо для того, что сказала ей девушка, когда была на грани слез, от чего становится стыдно. Но рассказать хотелось, именно это. Она могла выдать бред перед сном, то, как выговаривалась когда то незнакомке на вечеринке о том, как любит её, однако это не то. —А знаешь что, Дазай? Гудение чьего то кондиционера за стенкой бьёт по ушам, заставляя нахмуриться. У Накахары на лице ползёт счастливая, хотя немного дикая улыбка, которая вводит в ступор. Она пододвигается ближе, смазывая с щек небольшие блеклые полосочки туши руками, а после мажет и по губам, где красная помада уже тянется вверх и не выглядит элегантно и красиво. Что же делает с ней грязная и тёмная ванная поздним вечером пятницы? —У меня тот жёлтый листочек на зеркале закреплён в спальне. Он мятый конечно, но живой ещё. Я бы выкинула, а руки дрожат от мысли. Слишком тешет самолюбие, строчки красивые, — слова сходят на шёпот, Чуя уже настолько близко, что почти касается носом. Она смотрит в азаинтересованные глаза, красивые, темные, но слишком яркие для этого мира. Таких никогда больше не будет на этом свете, пока Дазай не переродится — а ещё, там карандашиком кто-то подписал красивое имя, нежное. Девушка впервые покрывается красными пятнами, пытаясь вспомнить, какое имя было на обороте. Было ли оно? Зрачки бегают от одного к другому, Накахара буквально впитывает в себя эмоции, такие странные, сильные и похожие на неё. Под ладонями скрипит уже почти отлупившаяся краска с бортика. Хочется смеяться и плакать. Почему же она ничего не сказала раньше? У Дазай удивлённо ползут брови, она молчит какое то время и пытается сдержать стыдливое "прости", которое крутится в голове. Да, на бумажке была подпись. Размашистая, сделанная простым карандашиком на другой стороне с большим сердечком. То, что она оставила на всякий случай и теперь понимает, что наверное не зря. Потому что Чуя почти смеётся, забавно поджимая губы. Ей кажется это все ненастоящим. Не может быть все так просто. Осаму аккуратно тянется своей рукой к ее лицу, смотря вполне серьёзно, но нежно. Так, как хотелось всё это время. Она обводит холодным пальцем мягкую щеку. Стирает ещё влажную дорожку от слезы, поглаживая кожу. —И что же за имя там было? —Дазай Осаму. Подушечка невесомо стирает длинный след от красной помады, а после, с тихим смешком спускается на подбородок. Губы податливо приоткрываются. Чуя жмурится, рвано вздыхает и льнет вперёд, к разбитым, но таким же ярким. Ладошка с новым маникюром ложится на бледную, сплетаясь в крепкий замочек, пока пальцы на ногах глупо поджимаются от эмоций. Под ней не самый мягкий ковер, сама девушка сидит на маленьком голубом стуле и понимает, что это всё не важно. Важно только то, что улыбка не сходит, а языка касается тепло, горечь и привкус винограда, который невероятно трогает что-то внутри. Обвалакивает косточки, ребра, сжимает лёгкие и доходит до сердца. Оно влюбленно скулит и Чуя тоже. Теперь ощущаются и все трещинки, которым не помогла гигиеническая помада, и искусанные щёки, и острые зубы. Пальцы сжимаются так сильно, что хочется плакать, реветь, но так счастливо, чтобы запомнить это. Ладонь на щеке дрожит от непонятного переполнения и спокойствия, которое поднимается вместе с вином в крови и с потеками туши на щеках девушки. Они дышат. По настоящему. Смотрят друг на друга, не отодвигаются, просто размыкают губы, рассматривая широкие глаза. — Я тебя тоже люблю, Чуя. Больше всех, больше всего. Девушка смущённо поджимает губы, чувствуя ещё вкус вина и вишнёвых сигарет, которые смешались во что-то невероятное. —Дура ты, могла бы и раньше сказать. —Сама такая, — Дазай аккуратно целует пятнистую щеку, оставляя на ней почти незаметный след от чужой красной помады. Накахаре он идёт. Очень. И смазанные губы идут, и волосы спутанные. Даже мятая рубашка идёт, но вслух говорить об этом почему то очень лень. — так, что ты говорила про переезд?