Сизигия

Закрываю глаза и несу на плечах своих твой золотой паланкин.

      Колонны в храме Тота аляповатые, цветные. Насколько же искусен был творец, расписавший их? Храм ещё много лет простоит, чаруя людские взоры.       Она здесь не чужая, природнилась. Подобает месту как ученица и как прекрасное произведение своего творца. Он знал её и раньше, но запомнил другой. Без блеска в глазах, но с её, — внезапно, — хитрой улыбкой.       На её платье топазовые звëзды, оно расшито драгоценностями. Поступь у неё лëгкая, как в танце. И один только взгляд, вдруг пронзающий его, шепчет удивлённо: грянуло проклятие за мои деяния.       Он не искал её, не вспоминал даже — она нашлась сама.       Фигурка рвëтся с места бегом, огибает людей, разрывая зрительный контакт. Эпистат не гонит её в ловушку, лениво наблюдает, как исчезают в тенях коридора топазовые звëзды и продолжает разговор. Замещающий главного жреца норовит испепелить глазами, но эпистату его закон не писан.       — Эвтида, куда ты бежишь? — Реймсс сжимает её плечо, а девушка отступает поближе к стене. Когда находит опору, шумно выдыхает.       — Это из-за Верховного эпистата. Боишься попасться?       — Я уже попалась. Как только начала разглядывать — попалась, — шепчет Эва, стряхивая с плеч длинные пряди.       — Вы с ним знакомы? — расширяются его глаза в удивлении.       Она ненадолго замолкает, унимая дрожь пальцев.       — Нет.       — Реммао что-нибудь придумает. Не позволит ситуации выйти из под контроля.       И Эва надеется. Надеется, потому что если для эпистата она пока не являлась черномагом — являлась давним нарушителем.       Ночь — её вторая среда обитания. Двор пустует и Эвтида не стесняясь танцует босиком. Ей нет дела до редких прохожих, а учеников, способных посчитать её сумасшедшей, в такое время гнали старшие. Но Эву знали. Эве верили.       Редкими зрителями бывали Дия и Рэймсс. Они садились на ступенях в тени навеса и наблюдали за ночными представлениями, хотя Дия, можно сказать, и не сильно любит Эву.       — Она необычайно хороша, — смеëтся молодой человек.       — Ну так иди и расскажи об этом ей, — ворчит девушка, убирая от лица пышную копну кудрей.       — Отчего ты так злишься, Дия? — улыбается одним уголком губ он.       Его спутница цокает и недовольно сопит, но глаз оторвать не может.       — Зачем она танцует в общем дворе? Не стыдно ей? Увеселительница народа.       — Будь осторожна в выражениях. Не каждая знатная воспитанница станет молчать о своих обидах, — качает тот головой.       — Реймсс, ты...       — А! — он выставляет перед девушкой указательный палец, пресекая тираду, — и я тоже не стану.       Дия зло сдувает с лица пружинистую прядь, но Реймсс совсем недолго с неё ухмыляется.       — Уходим, — шëпотом бросает он, когда Эвтида замирает в центре двора. Что-то ему подсказывает, что она не с проста глядит в их сторону так резко.       — Но...       — Мы уходим, Дия.       И танцовщица остаётся одна. Устало вздыхает, потягиваясь и бросает куда-то за плечо, не прячась:       — У вас иная поступь. Непохожая на другие. Я слышала вас.       — Чем непохожая? — опирается плечом о колонну эпистат.       — Ступаете мягче. Так ступает хищник. — её глаза снова метают искры.       — Почему ты бежала, Анахáти?       Эвтида чувствует, как в груди зарождается колюче-болезненный страх. Сердце падает куда-то в ноги — валяется там больше не стуча. Прежде, чем вновь заговорить, она сглатывает:       — Эвтида.       Эпистат ведëт бровью.       — Меня здесь называют этим именем.       — Ты не дала ответа.       — Думала, что по мою душу.       — И что же мне мешает?       — Давний срок мешает, — демонстрирует она своё упрямство сквозь пелену прикрытого страха. Амен удивлялся её сдержанности. В храме ли этому научили?       Он готов и её доводы оспорить, но принимает правила игры. Возьмётся, перепишет, но позже.       — Почему уехала? Тебя не гнали из Фив.       А она едко улыбается, почти смеётся.       — Сама решила. Разве меня вспоминают?       — На каждый Хеб-сед, — не лжёт он. — Трудно позабыть о той, кого и спустя годы кличут Благословением Мерет.       Эвтида готовится снова упасть. Как в танце, — учась и неловко. На локти, сбивая в кровь до жалких слëз.       — Почему рассказываете об этом мне? — неприязненно щетинится она, — разве дело есть? Вы ведь приехали в Гермополь за другим, делайте своë дело.       И её правда ценна сейчас, когда раскалывается надвое оболочка. И нет здесь тщательно продуманной Эвтиды, есть Анахати — целеустремлённая, талантливая. Таких красавиц, как она, здесь больше не найдëшь. Всë ещё молодая и строптивая, с задранным носом и серо-голубыми мëртвыми глазами. Её улыбка фальшивой была настолько, что казалось, она ей и принадлежала.       В её руках бамбуковая трость на манер сабли Амена. Мечется, подобно борьбе с неведомым противником. Открытый костюм из дорогих полупрозрачных тканей, похоже, совсем не скрывает её наготы. Тонкие бронзовые бëдра обнимает юбка с разрезами с обеих с сторон.       Её бамбуковая трость ехидно тычет в плечо Эпистата.       — Станцуй со мной! Я знаю, что ты можешь!       — Откуда знаешь? — и холодные глаза блуждают по юному хитрому лицу.       — Все знатные мужчины умеют, значит и ты должен.       — Должен, — соглашается он, — но саиди — мужской танец. — он не может не задеть, не подначить, не может не увидеть, к чему приведëт её смелость. Никто не говорил с молодым Эпистатом. Его сторонятся и внешности этой — тоже.       — Значит я стану первой женщиной, исполнившей его.       — Молодая ты больно, затопчут.       — Кто это затопчет? — хохочет она.       — Другие мужчины затопчут. Показной бой на саблях — их любимое баловство.       — Отчего же они саблями не машут подле твоего кортежа за честное имя Правителя? — щурит она глаза и знает — права.       — Не нужны мне такие люди.       — А ты, эпистат, как всегда при одном... Сразись со мной! Сразись же!       — И кто сражается бамбуковой тростью, Анахати? — ухмыляется он.       — Ты не позволишь мне взять саблю. Ну так как? Не хочешь? — и вопреки, на устах у неё улыбка — хитростью берёт.       — Возьми себе саблю, не вижу смысла уподобляться прочим избалованным в чинах.       И она даже удивляется тому, что это срабатывает.       Девушка много времени проводит за танцами и развлечениями, но свет её способностей ещё не видел. Анахати очень не любит шум во всех его отношениях. Когда наложницы гарема смеялись за обедом, она его пропускала, а когда устраивались шумные банкеты — отклоняла приглашения. Она тихонько сворачивалась калачиком, зажимая уши, когда никто не видел.       У её танца не было голоса, только так она могла им наслаждаться. И лишь единожды ей довелось побывать в центре внимания. В свой последний Хеб-сед при дворе Менеса второго.       Её саиди с саблей Амена над головой. Лезвие так легко разрезало воздух и взлетало вверх, словно являлось частью девушки; лишь тогда её мировоззрение пошатнулось, когда мрак её глаз смогли сбить огни, отразившиеся в зеркале начищенного металла. Она тогда смеялась по-настоящему, а после снова долго зажимала уши, но верно подметила — ей это было нужно.

❖

      Когда погибла Нетикерти — единственный верный союзник и единокровная сестра Анахати, она долго не могла прийти в себя. Гарем не принимает детей роскоши и скудости, здесь нет места ей одной. Внебрачное дитя. Дитя рабыни.       Теперь она жалела и о том, что посмела присоединиться к празднеству. В ней видели соперника, вредителя. Вину в смерти Нетикерти взвалили на её девичьи плечи, а пока твоя невиновность не доказана, ты будешь оставаться виноватым. Таковы устои.       — Прошу, не плачь. Тебе так не идут слëзы... — нежно шепчет озарëнная сиянием тень. Анахати лишь колко глядит на неё заплаканными глазами.       — Почему не уходишь? За мной постоянно прячешься. Найди другую тень.       — Не получается, — смеётся она.       — Как жаль, что ты в лицо не помнишь убийцы.       — Уверена, это не ты.       — Так уж уверена? — улыбается девушка, — я до сих пор боюсь оказаться той, кто погубил тебя. Вдруг я где-то ошиблась?       — Не ошиблась. Никогда не ошибалась, Хати.       На её глаза вновь наворачиваются слëзы, мокрыми пятнами оседают на красивый костюм.       — Твой путь будет долгим и не всегда честным. Возьми на заметку: порой проще солгать. В этой жизни твою честность не каждый возлюбит. — Нетикерти очерчивает сияющими пальцами её подбородок, смахивает дорожки слëз с красивого лица.       Среди Дочерей Нила поддержки не найдёшь, все до последней будут указывать на названную виновницу.       Анахати стоит перед ним злая, беспощадная, впервые с серьёзным лицом.       — Ты веришь им? Теперь они шепчут о том, что мои руки по локоть в крови.       Амен иронично усмехается.       — Тем не менее, тебя всë ещё никто не тронул и не посадил на цепь.       — Врéменная привелегия.       — Чего ты хочешь, девчонка? — сурово глядит он.       — Я не хочу, а предлагаю. Сделку. У тебя власти всяко больше, чем у меня. Помоги доказать мою невиновность.       — Что мне с этого? — склоняется он над ней.       — Однажды, когда вновь встретимся, сможешь просить чего душа желает, но сейчас мне дать тебе нечего.       — Разве ж это сделка?       — С отсрочкой, — мелькает на её лице намëк на улыбку.       Амен в тот день соглашается. Помогает девчонке найти того, кто истинно виноват. Но изгнания ей избежать так и не удаëтся и давняя сделка отходит на последний план.       Одинокая Нетикерти больше не прячется в её тени, больше не говорит с ней. Анахати исполнила её последнюю волю, убийцу жестоко казнили.       Она бежала из Фив, отступив от своих прав и имени добровольцем. Реммао нашëл её в Тинисе.       Народ Египта любил веселиться и танцы её пошли в пользу, за бывшей принцессой пошла другая слава и другие имена. Её звали Благословением, настолько хороши были её представления. Тем не менее, гомон голосов, музыка — они преследовали её. Терпеть это было невыносимо. Она молчала, желая, чтобы её погребли немедля, прямо здесь.       — Тебе не нравится твоë ремесло, девочка, — ухмылялся тогда он.       — Моë ремесло приносит мне хорошие деньги.       — Тогда отчего ты так страдаешь, находясь в центре внимания?       — Оно мне не нужно.       Под её ногами вились одинокие злые тени, а на её лице застыл непробиваемый мрак. Реммао впервые не мог понять, что испытывает человек.       — Идём со мной. Тебе не придётся больше резать свой слух воплями восторженных.       — Что, если я тебе не верю?       — Не верь. Но стала бы безымянная девица отказываться от благ?       Реммао не сомневался в увиденном, не сомневался, что грози ей опасность — она растерзала бы напавшего в лоскуты. Но она пошла за ним и, наверное, впервые в жизни действительно доверилась.       Наставник звал её Эвтидой — дарительницей жизни. Он по сей день не мог знать, почему уличная танцовщица оказалась на редкость образованной, грамотной. Нераскрытый талант черномага стал для неё самой большим сюрпризом. Девушка захотела официально учиться жречеству. Желала полноправно владеть своим даром.       Теперь к эпистату она обращалась на "вы", словно никогда и не была той надоедливой девчонкой с тростью наперевес. Словно они вообще никогда не были знакомы.       — Ты в жрицы податься хочешь.       — Хочу. Какое дело? — ворчит она.       — Поедешь с моим отрядом в Фивы.       Эвтида словно вздрагивает всем телом.       — Что? Я не поеду в Фивы!       — По ночам гуляешь. Раз дело есть до баловства, значит заняться тебе нечем. Это поправимо.       — Зачем вам в отряде жрица? — шипит она зло.       — За тобой охотней пойдут, как за будущей посланницей богов. Письму ты тоже обучена, будешь летопись вести, Эвтида.       Она не спорит, явно недовольна. Но больше удивляется тому, что подле эпистата немного тише, чем в загробном мире.       — Охота вам занимать в кортеже место человеком, который даже пользы не принесëт?       — Полезен может стать любой. А ты, если не подводит память, моя давняя должница.       Он знает, на что надавить, но делать себя должницей Эва больше не станет, как и в Фивы никогда не войдëт добровольно.       Мельком разглядывая метки на пальцах рук эпистата, она задумывается о том, что с утра стоит поискать Реммао.       Озаряя своë лицо обворожительной улыбкой, Эвтида немного подступает к Амену.       — Если такова ваша просьба, хорошо.       Эпистат сам пожалеет об этом.