Daylight

Telling myself "I won't go there"

Oh but I know that I won't care

      Давно нагревшаяся простыня раздражала. В затылке зудело. Кулаки саднило. Душу рвало на куски. Дина еле не рвало от самого себя.       Почему именно сейчас? Почему именно этой ночью? Зачем делать её по-особенному больной? Будто ему недостаточно других бессонных ночей, проведённых в собственных запутанных мыслях, утягивающих в страшную пучину, из которой Дину выбраться сложнее, чем убрать из своего лексикона ругательство «Сукин сын». — Иногда я так хочу ничего не чувствовать, Сэмми…       Он помнил ад. Помнил отца, помнил мать, помнил маленького Сэмми. Это все крупицы счастья, оставшиеся на пороге большого и долгого «Семейного дела», превратившего его жизнь в сплошной сгусток чёрной жижи, обволакивающей его со всех сторон, пропитывающей злостью, болью, чужой кровью и страхом.       Да что там ад. Он помнил мать, горящую на потолке, помнил отца с ремнём, помнил детский дом, пистолеты, мотели, Сэмми с его начинающимися: «А где мама?», «Чем занимается наш папа?» в около подростковом.

Trying to wash away all the blood I've spilt

This lust is a burden that we both share

Two sinners can't atone from a lone prayer

Souls tied, intertwined by our pride and guilt

      Помнил и смерть отца, и смерть Бобби, и свои неоднократные смерти. Помнил каждого невинного человека, кровь которых покоилась на его руках. Он помнил каждую смерть Сэма. Каждую. Каждый его испуганный взгляд, слёзы на глазах, стекающие по щекам и капающие на пол. И каждая капля врезалась ледяным остриём Дину в сердце.       Он всегда это помнил. Но порой в ночи́ всё начинало всплывать с новой силой и гореть ярким пламенем, подсвечиваться ебучим неоном, словно вывеска магазина. Только вот магазин бы этот назывался «Screwed up». Потому что Дин Винчестер облажался по всем фронтам в этой никчёмной жизни.       Он потерял отца и мать, он терял своего младшего брата, а в попытках удержать его, уберечь от зла, порой страдал и сам, или вовсе ранил Сэма собственноручно. Что уж говорить о Бобби и Касе, которым и без того досталось. А уж старику с его вечным «Idjits» вовсе пришлось несладко, потому что помимо роли охотника на нём была роль няньки и воспиталки для этих двоих.       Как бы Дин ни старался взвалить всё себе на плечи, никого не обременяя этим пиздецом, всё каждый раз шло крахом.       Раньше он просто перекладывал подушку на живот, пялился в потолок и пытался уснуть на ровном матрасе. Через раз, но помогало. Теперь же он затыкал уши наушниками, словно пытаясь спрятаться от себя внутрь собственной головы. По сути этот громкий рок — просто попытки заглушить мысли. И когда он отрубался напротив ноутбука в наушниках — это называлось «сработано на отлично». Но иногда музыка начинала бесить больше собственного «Ты — ничто», звучащего в голове.

There's darkness in the distance

From the weight of my decisions

I know I can't resist it

      Демоны, ангелы, вампиры, оборотни, призраки — всё это должно было остаться далеко-далеко. Не в его жизни, в прошлой, или может, в юношестве. Это всё должно было уйти или вовсе не коснуться его.

Oh, I love it and I hate it at the same time

You and I drink the poison from the same vine

Oh, I love it and I hate it at the same time

Hidin' all of our sins from thе daylight

From the daylight, runnin' from the daylight

From the daylight, runnin' from thе daylight

Oh, I love it and I hate it at the same time

      Но он устал винить отца в том, что тот сделал с ним. А ещё Дин сам выбрал продолжить его дело. Потому что весь этот адреналин словно на поводке держит, как наркотик — хочется ещё, и с каждым разом всё больше. Чтобы руки железом пахли, потому что вечно держишь пистолет и даже когда спишь, кладёшь его под подушку; чтобы кровь запекалась, чтобы кожа надрывалась, чтобы мышцы болели, голова гудела, тело ныло, а вместо души красовалась метафорическая дыра, сквозь которую даже порыв воздуха, если пройдёт, свиста не будет. И такое одиночество душило и убивало.       Он устал. Устал видеть кошмары каждую ночь, в которых умирает сам или убивает кого-то. Или умирает Сэм. Или Кас. Или снова видит ад.

Tellin' myself it's the last time

Spare any mercy that you might find

      Дин борется за спокойствие сам с собой каждой клеточкой своего тела, но каждая попытка рекошетит ему изнутри под дых.

If I'm down on my knees again

Deep down, way down, Lord, I try

Try to follow your light, but it's night time

Please, don't leave me in the end

      От случайного прокуса губы начинает чувствоваться вкус железа во рту. Он встаёт с кровати, проходит в ванную, опирается на раковину обеими руками, обхватывает керамику так крепко, словно только она способна сейчас удержать его на плаву. Дин сплёвывает кровь чётко в слив, смотрит, как вода поглощает красную слюну и поднимает взгляд.       Из зеркала на него смотрит сдавшийся пацанёнок с заплаканными глазами. Там сидит испуганный мальчик, который когда-то просто жаждал любви. Но жизнь лишь дала ему по морде на пару с отцом и пустила в свободное плавание по речке с быстрейшим течением и огромным количеством подводных камней и торчащих из воды скал. Пришлось учиться плавать на грани утопления собственной туши.       И этот мальчик, когда-то капаясь в кучке масок, выбрал себе несколько: злость, смех и отрешённость. Он злился, когда что-то рушилось, потому что чувствовал себя беспомощным. Он шутил, умирая, потому что боялся; боялся умирать и за близких, которые наблюдали за его уходом. Он закрывался у себя в комнате, прятался, словно черепаха в панцирь, когда понимал, что сил совсем нет. Потому что не видел смысла действовать дальше. Он сдавался.

There's darkness in the distance

I'm beggin' for forgiveness

But I know I might resist it, oh

— Так, значит, ты сдаёшься? — Да.       Дин Винчестер сдавался. — Я устал от этой жизни, Сэмми.       И не раз. — Грядёт что-то большое и страшное. — Так позволь уже этому случиться!       И от осознания этих моментов, даже от капли воспоминания о том, как опускаются руки, хочется себе их оторвать. Разодрать в кровь, разнося очередной номер в мотеле или собственную комнату в бункере; так, чтобы кровь капала на пол и под кожей пульсировало от синяков. Чтобы всё опухало и болело. Чтобы он чувствовал ещё хоть что-то, кроме собственной бесполезности.       Дин не раз спасал этот мир. Было это и в одиночку, и в команде с самыми лучшими людьми на планете. С самыми любимыми — его любимыми — людьми. Он бок о бок с ними закрывал врата ада, побеждал Люцифера, убивал монстров.       И так же позволял ангелам падать на Землю, Сэму во врата ада, а Касу убивать себя тысячей душ. Он брал на себя ношу каждого, обмазывался виной и шёл дальше, словно так и надо. Потому что однажды взявшись спасать мир, ты уже не сможешь остановиться, отвернуться от малейшей проблемы, которая возникает неподалёку. Ты будешь брать на себя ответственность даже за то, за что ты отвечать не должен. Даже за то, на что невозможно повлиять. — Это неважно. Я не важен.       Сколько же ненависти внутри, сколько в нём хранилось литров вины, обиды и боли. — Этот шум в моей голове…никогда не прекращается.       — Не спишь? — Сэм заглядывает в ванную и видит там пялящегося на себя в зеркало брата.       — А ты почему нет? — он реагирует так быстро, словно и не зависал только что на несколько минут.       — Я первый спросил, — сделав шаг вперёд, мужчина опирается плечом на дверной косяк.       — Не сплю.       — Не спится.       — Пойдём выпьем.       На том и порешили.       Их кухня в бункере с полупустым столом, на котором стоит только 5 чашек и кофейник, не была похожа хоть на одну из тех, что они видали в мотелях. Ни одна барная стойка не походила на то, что у них есть сейчас. А сейчас у них уют, стол на пятерых, холодильник с едой в достатке — и всё это их. Не временное, не служебное, не на одну ночь, а насовсем.       — Почему не спится? — Дин открывает дверцу под столешницей, доставая оттуда виски.       — Голова раскалывается, — Сэм потирает переносицу, слабо зажмурившись, и зевает.       — У меня тоже, — Винчестер перенимает зевок от брата, широко раскрывая рот и скрываясь в сгибе локтя, параллельно со всем действом держа стакан. — Держи, — и ставит перед братом второй виски.       — От мыслей?       — Да.       Раньше Дин бы ушёл от ответа. Раньше Дин бы сказал «Неважно», и вообще не дал бы застать себя в ванной. Не хотел бы показываться брату в таком состоянии. И на это не влияло то, как много они повидали вместе. Скорее — хоть и звучит грустно — это зависело от того, как много они потеряли, и как много приобрели. Людей, ран, оружия, мест, в которых могут укрыться и чувствовать себя в безопасности. А это та ещё редкость.       Сейчас Сэму не нужно по нескольку дней и лет выпытывать у брата что-то сокровенное. Сейчас они с Дином могут сидеть на кухне, глядеть друг на друга и виски на дне стаканов и разговаривать, не боясь лжи и недосказанности.       С годами между ними выросло доверие.       — Я просто, — вдруг нарушает тишину Дин, — подумал кое о чём и теперь не могу понять, почему я шёл к этому так долго, — Сэм внимательно смотрит на него, слушает, не перебивая, лишь отпивает виски и по-новой доливает алкоголь в стакан. — Я не хочу бросать охоту. И никогда не хотел. Только говорил так, потому что боялся, что не справлюсь. Но каждый раз ты подхватывал меня. Каждый раз находился кто-то, с кем я справлялся. И раньше мне было бы стыдно за то, что я не сделал чего-то в одиночку. Что оказался слабее опасности, стоя перед ней с голыми руками. У меня в голове перманентно горело «Я должен справляться со всем, что меня окружает».       — Но ты не должен.       — Не должен. Но я могу.       — Конечно, можешь, — Сэм улыбается уголком губ. — Я знаю. Я всегда смотрел на тебя, и хотел быть как ты. Не как отец, на которого ты равнялся, а как ты. Тем, кто, равняясь, переделывал это в лучшую версию кумира, которого ты выбрал. И это здо́рово.       — Старческое слово ты выбрал для комплимента, но спасибо.       — Кто бы говорил.       — Придурок.       — И я тебя люблю, братишка, — и сказано это так тепло, вовремя и тихо, что Сэм сначала даже зависает. Несмотря на выросшее доверие, такие слова от Дина можно услышать редко.       — Я тебя тоже, Дин.       На стене тикают часы. И сейчас это — тот самый звук спокойствия, который, смешиваясь с молчанием, не нагнетает неловкость и не заводит тот самый моторчик: «О нет! Что же сказать?».       Каждый думает о своём, пьёт виски и опирается локтём на стол, утыкаясь взглядом то в стены, то в интерьер, то в никуда, зависая почти окончательно.       — Знаешь, — Сэм встаёт со своего места, подходит к полке со снеками, — я рад, что ты пришёл к этому, — и берёт оттуда чипсы. — Правда. Я давно думал об этом и как будто, понимаешь, простил всех за всё, что произошло. И понял, что по-любому оказался бы здесь.

Oh, I love it and I hate it at the same time

You and I drink the poison from the same vine

Oh, I love it and I hate it at the same time

Hidin' all of our sins from the daylight

      — Конечно, ты не мог отказаться выпить со мной в ночи́.       — И это тоже, — тот прыскает со смеху. — Я по-любому оказался бы втянут в это. Как-то вернулся бы к вам с отцом и точно остался бы в этом деле.       — Прости, — Дин мог оправдать и забыть всё, но порой в его голове проскакивало «Ты втянул его в это, потому что тебе было одиноко, и посмотри, во что это превратилось».       — Дин не надо, — останавливает его охотник и открывает чипсы, шурша упаковкой. — На самом деле, однажды взявшись спасать мир, ты уже не сможешь остановиться, отвернуться от малейшей проблемы, которая возникает неподалёку.

From the daylight, runnin' from the daylight

      — И то верно, — Дин утыкается взглядом в стол и улыбается этой мысли уголком губ.

From the daylight, runnin' from the daylight

      Это попахивает чем-то здоровым. И виски с чипсами.       Наконец осознавать и принимать реальность, ту, к которой они пришли вместе, — очень важно. Как будто минус одна головная боль. Очень сильная и протяжённая.       — Виски с чипсами, — хмыкает Дин, — что-то на очень полезном.       — И не говори, — Сэм немного молчит, а потом выдаёт: — У меня к тебе вопрос.       — М?       — Как ты себя чувствуешь? Я имею в виду, ты ощущаешь себя тем, кем ты должен был стать? Хотел стать?       — Да. Как будто да. Похоже на то, — он сдвигает брови к переносице, собирая слова в предложение, обдумывая то, что хочет ответить. — Я чувствую, будто стал тем, кем мне хотелось быть неосознанно. И сейчас речь не про охоту на монстров и спасение людей, остановку апокалипсисов и борьбу с Люцифером. Я про то, что порой всё чаще думаю, что я хороший человек. И это то, кем я хотел быть, — Винчестер берёт чипсину и почти подносит её ко рту, но задаёт встречный вопрос: — А ты?       — Не знаю. У меня нет законченной мысли или штампа о том, кто я. Но я ощущаю, что делаю всё правильно в тот или иной момент времени. Делаю настолько правильно и много, насколько это возможно.       — Я горжусь тобой, Сэмми, — Дин поднимает взгляд на брата и, прокрутив в руках стакан, улыбается. Искренне и по-настоящему.       — А я тобой, Дин, — Сэм улыбается в ответ, отзеркаливая движение со стаканом.       Сэм делает последний глоток, допив виски, и отставляет стакан в сторону. Головная боль уже исчезла, глаза начинают слипаться, и он вновь зевает.       — Спать? — спрашивает Дин, тоже допив алкоголь. Он встаёт из-за стола, берёт два стакана и ставит их в раковину.       — Да, пора бы, — он, поправляет волосы, снова зевает, чем заражает Дина, и направиляется к выходу из кухни.       — Погоди, — останавливает его Дин. — Иди сюда, — и притягивает к себе, крепко обнимая. Не так, как обнимал, когда чувствовал, что вот-вот потеряет. Не так, как будто прощался. А с благодарностью, теплом и любовью. И Сэм сжимает его в объятиях в ответ. — Доброй ночи.       — Доброй ночи, Дин, — Винчестер улыбается, отстраняясь, и чувствует, как чужая хватка ослабевает. — И спасибо тебе, — добавляет он чуть тише, глядя прямо в глаза напротив.       Дин лишь кивает, ловя взгляд брата, но в его глазах тоже читается «Спасибо». Ещё более тихое, чем от Сэма.

Oh, I love it and I hate it at the same time

      Доброй ночи.