Треугольник

Они собрались на кухне Татищевской квартиры. Стены однокомнатного жилища были серые, питающие в себе мрак, держащие нагнетающую обстановку. Редкая мебель, издалека кажущаяся лишь тёмным пятном на обоях, была покрыта пылью, как и все вещи, покоившиеся на них. Шторы занавешивали большие окна, да и если попробовать их открыть, помимо запаха табака, никакой уличный свет с свежим воздухом не проникнет внутрь, а потому, казалось, тюль была неподвижна. Любой бы, перешедший порог данной обители, скорее всего плюнул бы и подметил, что квартирку ничего уже хуже не сделает, но Константин, всё же сохранивший в себе понятие интеллигентности, поставил свои облепленные снегом сапоги в отведённое для этого место. Пальто из его рук взяла Аня, с недавнего времени ставшая здесь хозяйкой, и повесила на крючок. Именно она позволила Уралову вовсе не разуваться. Её глаза были опущены вниз, перед ним стало совестно. — Проходи, Кость, — тихо сказала Камская. — проходи. Девушка, одетая лишь в длинную белую футболку, словно приведенье, бесшумными шагами проследовала на кухню. Уралов, не медля, направился за ней. Кажется, кухня была самым освещённым помещением во всей квартире, а оттого здесь особо сильно чувствовался смрад табака, перебиваемый лишь запахом еды, шипящей на сковородке. Анечка, положив свои подобные слабой женщине ладони на плечи Юрия, что-то шептала ему с обеспокоенным выражением лица. Только она вновь увидела Константина, не решившегося пройти дальше и вставшего в дверях, резко отстранилась от Татищева, подскочила к плите и усердно постаралась сделать вид действительной заинтересованности в готовке. Юрий, сидящий за пустым столом, был подобен грозовой туче, вот-вот намеревавшейся разойтись в первых раскатах молний. Он провёл рукой по своей непривычно безволосой макушке, после чего наконец поднял на гостя озлобленный взгляд. Признать честно, смотря на густые, сведённые к переносице брови и сощурившиеся глаза, синяки под которыми, кается, стали ещё темнее, становиться не по себе. Вот и Уралов, видевший своего давнего друга в приступах ярости, не решался начать наметившийся диалог. Почему-то к горлу вместо слов подступал ком, а в груди становилось невыносимо тяжело. Татищев первый не выдержал прожигающего взгляда, так называемого, друга. — Ну, — грубо буркнул он. — чё пришёл? Думаешь, ждали тебя здесь? Константин глубоко выдохнул, в попытке успокоиться и, по крайней мере, постараться настроиться на спокойный разговор, после продолжил: — Предложение поступило, касающееся экологии не только твоего города, но и всей области. — слова вязались тяжело. — Специалисты приедут, оборудование привезут, разберутся со всем, что требуется. Юрий всё с той же озлобленностью смотрел на пришедшего. Уралов терялся в его настойчивом взгляде вместе с надеждой, что Татищев всё же сохранил в себе каплю сострадания и, возможно, не будет столь упрямым. — Лично тебе предоставят профилактический комплекс. — говорил Костя. — Тебе, Серёже… — Ахуеть. — сквозь зубы прошипел Юра, выразив во взгляде призрение. — Очнулись. Серые стены ощутимо начали давить со всех сторон. Татищев явно не старался скрыть свою неприязнь к стоящему напротив Константину. Она выражалась и в мутных глазах с покрасневшими белками, и в словах, произнесённые Юрием с таким трудом, будто он делает одолжение и, так уж и быть, поговорит с Ураловым. Поговорит с этим мужчиной, в котором уже не видит ни друга, ни товарища, лишь начальника, с которым у них особые отношения. Только Юрий может позволить себе грубить ему, ведь знает, что он ничего не сделает, что это гора внешне всегда будет бесчувственным огромным камнем, а как только останется наедине с самим собой, будет мусолить все сказанные ранее слова и обдумывать каждое движение. Навыдумывает ещё что-то лишнее. Кажется, именно это и вымораживало Татищева. Он стремился к простым и искренним дружеским отношениям, но Уралов долгое время выдавал себя ни за того, кем является на самом деле, оказался слишком сложным. Оказался тем, кого в кругах, в которых рос Юрий, называют жалкими предателями. Смотря в глаза Константина, высматривая его душу. На вид такой спокойный и угрожающий, но по взгляду видно, как он трусит. Словно идёт по вязкому болоту и страшится сделать шаг вперёд, а Татищев, стоя на другом конце, уже заебался ему прокладывать путь. И Юра снова беситься, чувствует как злоба подступает и зудит в груди и кулаках. Он сжимает их, не чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Вали к хуям из моего дома. — рычит туберкулёзник, но под конец фразы начинает хрипеть и заходиться в начинавшимся приступе кашля. Отведя взгляд и согнувшись к столу, Юрий раздирает своё больное горло. Анечка подбегает к нему и помогает выпрямиться, смотрит на Уралова с ужасом в глазах и, даже не шепча, шевелит губами, прося, нет, моля, уйти. Татищев больной человек, борющийся со своим диагнозом не первый год, и, пожалуй, только сущность города не позволяет ему вздохнуть последний раз, заводя лёгкие, словно механизм. На него нестерпимо больно смотреть, и Костя поддаётся вперёд, тянет руку. — Юра, прошу, услышь меня. Юрий сплёвывает кровь с языка у губ. — Пошёл нахуй, пидорас ёбанный! — орёт он, резко вставая и чуть ли не сшибая Аню. — Предатель! В два широких шага Татищев оказывается рядом с Константином, взяв его за грудки и прижимая к косяку двери. — Когда я, блять, вот так же задыхался, где ты, ублюдок, был?! Чем была забита твоя блядская башка?! Юрий замахивается кулаком, но неожиданно для себя ощущает резкую боль на левой скуле, да настолько большую, что на момент теряет координацию. Под чужим весом он падает на пол, больно ударившись затылком, чувствуя, как сильно сжимают его плечо и вдавливают в пол. Константин пользуется беспомощностью того, бьёт по лицу, разбивая нос и губы. От сказанных слов в груди стало слишком больно, от чего проснулась неподдельная злоба, которую сейчас Уралов вымещает на обидчике, разукрашивая его лицо в самые яркие краски этой квартиры. Бьёт, казалось, со всей силы, вовсе не обращая внимания даже на возгласы Ани, отчаянно старавшейся докричаться до Кости. — Кто ещё, сука, из нас предатель?! — после очередного удара, сквозь чёлку, спавшую на лоб и глаза, он видит, как из носа хлыстнула алая кровь. Она хорошо контрастировала с бледным лицом. — Туполоб несчастный! Удар за ударом приходились по уже изувеченному лицу Татищева. Рука Константина вновь замахнулась для нового, как вдруг на запястье он почувствовал слабую хватку и всхлипы совсем близко с собой. Подняв голову, мужчина встретился с заплаканным личиком Ани, по щекам которой ручьём текли слёзы. Она крепче ухватилась за руку Уралова, что-то быстро тараторя дрожащими губами. Костя не сразу разобрал её слов из-за звона в ушах. — Костя, прекрати. Пожалуйста, Костя, — говорила Камская, всхлипывая, — прекрати, прекрати! И Костя опустил глаза, наконец лицезрев под собой разбитое и окровавленное лицо Юры, лежащего без сознания. Эмоции захлестнули его, и руки теперь пробивала не злоба, а тремор. Ноги стали слабые. Дахыние участилось, а к горлу вновь подкатил ком. Ужас — это именно то, что сейчас ощущал Уралов. Под боком хныкала Аня. Она судорожно глотала слёзы с воздухом, заикалась, вздрагивала и тряслась всем телом. Её волосы, которые явно не расчёсывали несколько дней, отросшая чёлка, прикрывали лицо. — К-кость, — заикается она. — уйди. Прошу, уйди, у-уйди. Костя медленно встаёт и помогает подняться девушке, всё ещё молящей его покинуть квартиру. Вот и поговорили, думает он и спешно удаляется. Снег на подошвах уже успел оттаять, оставив после себя грязную лужицу у порога. Уралов натягивает ботинки, берёт пальто и, решив надеть его в подъезде, резко открывает дверь с грохотом закрыв её за собой. Последнее, что уловил его слух, так это громкие всхлипы Камской, перерастающие в нездоровую истерику. *** Дрожащие руки девушки, держа вату, неспешно и аккуратно вытирают запёкшуюся кровь с лица Татищева. Тот же, с мрачным видом, мрачнее обычного, сидел на кровати и смотрел в одну точку перед собой, рассматривая узорчатый ковёр и прижимая к щеке холодную тряпку. Мысли собрались в кучу и были невероятно тяжёлые для сердца. Все эмоции, казалось, уже вышли наружу, или же их выбил Константин, не пожалев своих кулаков и силы. Чувствовалась лишь пустота, заполняющее всё тело, но от этого легче не становилось. По крайней мере, так чувствовал себя Юра. Анечка, всё ещё икая после произошедшего, ощущала, кажется, животный страх. Она не верила в последние события, не верила, что это действительно происходит. Ей хотелось бежать куда подальше от всех этих проблем, скрыться в укромном месте и более ничего не предпринимать. Хотелось излить всю свою душу, да не кому, а потому одиночество казалось пророчеством. Она аккуратно подняла глаза на мужчину, боясь начать диалог, но слова сами соскочили с губ. — Юра. — тихо начала Камская. Реакции от того не последовало. — Юра, прости. Прости, прошу, прости, я не могу тебя никак поддержать. Я не могу, я не смогла… И из её глаз снова полились слёзы, обжигая похолодевшие щёки с губами. Рука дрогнула и уронила ватку, а сама Аня согнулась, уткнувшись лбом в плечо Татищева. Юра повернулся, обнял её, прижимая к груди. Он чувствовав, как та дрожит, не решаясь даже взяться за футболку. Аня плакала, поддаваясь наступающей истерике. Она устала от происходящего, устала нести на себе груз ответственности непосильных отношений, в которых давно пошла трещина и с каждым разом она становилась всё больше. Желаемое спокойствие давно покинуло её, кажется, с того момента, когда она покинула дом. Татищев всё это понимал, а потому без всяких потрясений, успокаивая её, гладя по спине, произнёс: — Иди, Аня. Езжай домой, в Пермь. — истерика отступала. — Я помогу собрать вещи. Довезу.