Поговори

      Солнце пару часов назад появилось над горизонтом, начиная прогревать стылую после осенней ночи почву. Шан Цинхуа ещё не ложился, желая закончить дела на своем пике как можно быстрее. Он перебирал бумаги едва ли не целые сутки подряд и всё ещё оставался бодрым и удивительно довольным. Выдал ученикам график поставок, на которых он не планирует присутствовать лично, написал пару документов с расчетом их отправки в определенные дни, когда на пике его уже не будет. Чуть больше недели он работал, отвлекаясь лишь на короткий сон и легкие перекусы, оставаясь в приятном расположении духа. Если всё пройдет гладко, то у него будет месяц спокойной жизни в Северном дворце, где он будет работать от силы три часа в день, а остальное время в его полном распоряжении. Или, вернее сказать, в их полном распоряжении, его и Мобэй-цзюня. Шан Цинхуа убрал со стола стопку бумаг, обмакнул кисточку в тушь, неосознанно продолжая писать, мыслями уходя в мечты о грядущем будущем. В первую очередь он отоспится под боком у Мобэй-цзюня на слишком мягкой кровати, в которой по ощущениям можно утонуть. Вставать не будет до обеда, не зависимо от пробуждения. Станет нежиться под теплым одеялом, стараясь прижаться ближе к Мобэй-цзюню, сонно бормоча просьбы не уходить. Тихо, нежно, не расторопно. Без криков учеников или других Лордов. Без людской суеты. То, что раньше Шан Цинхуа казалось скучным кошмаром, сейчас выглядит как мечта, к счастью досягаемая. Он подписывает последний документ, улыбается широко сам себе, вдыхая грудью влажный воздух, что тянется в пыльную комнату из открытого окна.       Встать из-за стола оказалось задачей не простой. Шан Цинхуа очень медленно разогнул ноги, руками подтягивая себя в сторону. От ступни до бедра прошла судорога, превратившаяся в мелкие покалывания по всей ноге, что волнами разбредались в разные стороны, иногда наталкиваясь друг на друга, незримой болью прокалывая ткань мышц. Просидев пару минут в ожидании нормализации кровотока, он наконец-то поднялся и принялся раскладывать бумаги по местам, не забывая к каждой стопке прикладывать лист с пояснениями. Старшего ученика Шан Цинхуа оповестил о своем уходе ещё вчера, поэтому оставалось рассчитывать на его благоразумие. Окно с легким звоном закрывается, рама чуть расшаталась в углу и любое движение заставляет стекло двигаться и дребезжать. Менять его Шан Цинхуа не планирует, ветер всё ещё не пробирается сквозь него в дом, а к легкой прохладе он привык уже давно. Бумаги разложены, письма подписаны, ученики обучены. Покрутив головой из стороны в сторону, он кивнул сам себе, подошел к старому зеркалу, на котором от времени уже расходились черные пятна по краям, напоминающие десяток глаз, следящих с той стороны. Пронесшееся в голове сравнение навеяло холод, он поежился, концентрируясь на своей одежде, а не на дырках в серебренном покрытии с обратной стороны дорогостоящего стекла. Хоть Шан Цинхуа и подвязал рукава, те всё равно были перемазаны тушью, на подоле ханьфу был неровный полукруг с обугленными краями – он случайно уронил на себя фитиль, выпавший из наполненного маслом сосуда, с помощью которого в специальной ложке плавился сургуч. Капли самого сургуча были чуть выше. Волосы не в привычном тугом пучке, лишь передние пряди собраны в неказистый хвостик. Однако, лицо его светилось довольством изнутри, маскируя усталость и скрывая синяки под глазами.       Развернувшись на пятках, Шан Цинхуа пошел в сторону расписной ширмы, скрываясь от пристальных взглядов-точек. Он скинул с себя верхние одежды, уже непригодные для носки, а следом отправил на пол средние, что были практически не задеты в ходе его работы, но местами выдавали свою тяжелую участь. Нижнее одеяние он оставил, ведь планировал практически сразу по возвращению в Северные земли Царства демонов омыться. Переодевшись в заранее сложенную на скамье одежду, Шан Цинхуа поменял свою обычную обувь на утепленные сапоги и вернулся к зеркалу, прихватив с тумбы гребень для волос. Расчесать сбившиеся за несколько дней в один большой спутанный комок волосы было сложно, он до резкой боли в голове оттягивал пряди, чувствуя, как волоски до предела натягивают кожу. В какой-то момент ему захотелось вовсе бросить это занятие, но предстать перед Мобэй-цзюнем в столь помятом виде ему не хотелось. Поэтому он усердно прочесывал длинные темно-каштановые волосы, с каждой наполненной тягучим зудом минутой приближая себя к долгожданной встрече и отдыху. Спустя пол часа, он провел рукой по своим волосам, те, скользя, без препятствий меж пальцами, падали на плечи. Довольно улыбнувшись, Шан Цинхуа давно отточенными движениями собрал из верхней части волос пучок, закрепив его гуанем. Последний пункт в сборах – возвращение подаренного Мобэй-цзюнем кольца на руку. Честно признаться, Шан Цинхуа до сих пор до конца не понял весь смысл, вложенный в этот жест, но на расспросы его не отвечали. Поэтому, расценив данный подарок исключительно как знак внимания, а не дальнейшего союза, он успокоился. Однако, сделал себе заметку по возможности найти сведения о семейных реликвиях. Шан Цинхуа надеялся избавиться от всего недопонимания в их странных отношениях.       — Мой Король. — негромко сказал Шан Цинхуа комнате. — Мой Король. — повторил он для верности.       Секунда и пространство исказилось. Мебель перед Шан Цинхуа сначала затягивается серой дымкой, что с каждым мгновением густеет, вытягиваясь в длинную трещину с неровными краями, что способна пропустить через себя человека. Искажение всегда длилось считанные мгновения, рассеиваясь сразу, как Мобэй-цзюнь ступит ногой на твердую землю. Однако, каждый раз Шан Цинхуа следил за преобразованием внимательно и дотошно, не уставая поражаться тому, как всё происходит. Иногда в темном густом эфемерном нечто мелькают кристаллики льда, мелкие, как мука. Раскрошенный в пыль, сухой от чрезмерного холода снег или осколок льдины, ветром перетертый за долгие годы в едва видимую крошку. Сочетание похожее не на звездное темное небо, а скорее на пробивающийся отблеск света в пещере, ломающийся в гранях редких кристаллов. Сквозь мимолетную дымку сразу выходит Мобэй-цзюнь, без задержек и искажений, а та, в свою очередь, тут же исчезает за ним. Будто не он шагнул сквозь пространство, а зыбкая материя приняла его форму. Шан Цинхуа привычно подскакивает вперед, собираясь накинуться тому на шею, крепко обнять и не отпускать пару минут, пока легкая тоска его не отпустит. Мобэй-цзюнь никогда не понимал его порывов, но против не был. Обнимал в ответ за талию или поперек спины, иногда нагибался, чтобы приподнять, придерживая за бедра. Однако, сейчас Шан Цинхуа остановили, схватив за руку, и дернули вперед сильно и резко, в запястье неприятно защемило, и он коротко вскрикнул от удивления и нарастающего в груди страха.       Стены вокруг стали серыми и каменными, Шан Цинхуа без труда узнал небольшую комнату в кабинете Мобэй-цзюня. Мебели в ней было мало, небольшой комод, стол и диван. Зачем и для чего было необходимо подобное помещение в двух шагах от просторного, хорошо заставленного кабинета – Шан Цинхуа не знал. Он был уверен, что даже не прописывал подобную деталь в своем романе и никогда в жизни не видел, чтобы сюда кто-нибудь заходил. Однако, он пару раз сам заглядывал в странную комнату и атмосфера, царившая внутри всякий раз, выбивала воздух из легких. Он рефлекторно дернул рукой, Мобэй-цзюнь сильнее сжал её в ответ на это действие. Всё было не хорошо. Очень не хорошо. И самое противное в этом всём, что Шан Цинхуа абсолютно не понимал, что происходит. Подняв голову, он дрожащим от нервов голосом заговорил:       — Что-то случилось, Мой Король?       — Кто ты? — нагнувшись к его лицу, спросил Мобэй-цзюнь, щуря глаза.       — Что? — Шан Цинхуа дернулся. Чувство, будто его только что окатили ледяной водой, прошлось по всему телу рябью, — О чем вы говорите?        Мобэй-цзюнь наклонился ниже, положив руку Шан Цинхуа на шею, но не сжимая её. Кажется, он начинает понимать, зачем нужна была эта комната. Ци едва ощущалась в теле, словно затухая с каждой секундой.       — Отвечай.       — Я… Я не понимаю. — выдавил из себя Шан Цинхуа, одолеваемый сотню вопросов. — Что произошло? — начал он с первого, о чем подумал, — К чему этот вопрос? — мысль о том, что Мобэй-цзюнь сложил всю информацию из обрывочных размышлений вслух и догадался о существовании Системы, пугала не на шутку. — Меня долго не было, быть может...       — Кто. Ты. — повторил Мобэй-цзюнь четче, чем вызвал лишь прилив паники.       — Я не понимаю. — прикрыв глаза, выдохнул Шан Цинхуа, еще секунда или чуть больше, и нервное спокойствие спадет, оставляя его оголённым напуганным нервом. — Я Шан Цинхуа, лорд Пика Андин, ваш… — уверенно начал он, но договорить не смог, его прервали.       — Нет.       — Нет. — дёрнулся, как от удара, — Я не понимаю. – последний раз спокойно говорит он.       Рука на шее Шан Цинхуа сжалась не сильно, но достаточно, чтобы страх стал въедливой плесенью разрастаться внутри организма. Сделав судорожный вдох, он уставился на Мобэй-цзюня полными ужаса глазами. Шан Цинхуа настолько к нему привык за последнее время, что не сразу обратил внимание на данный жест, даже не попытался убрать его руку со своей шеи, словно принимая возможные дальнейшие действия. По горлу вязко и сладко ползли слюни – первые приступы тошноты, ещё не готовые сформироваться в полноценный порыв, вызванный ужасом.       — Мой Король, — шёпотом вновь начал он, — Я правда не понимаю. Что случилось? — он хотел услышать свой приговор, а не беспомощно крутиться внутри одной фразы из двух слов. — Этот слуга не понимает ваш вопрос.       Рука сильнее сжала горло, ногти впились в нежную кожу, особенно остро вжимался под челюсть один из пальцев, вблизи акупунктурой точки. Почти не моргая, Шан Цинхуа пытался думать, но выходило отвратительно. Страх липкий, словно смола, обволакивал его с ног до головы. Его мутило, а спину обжигало обидой, как калённым железом. Последнее время у них всё ведь было хорошо. Шан Цинхуа льнул доверчиво, жаловался без страха, планировал совместный отдых, взамен получая внимание и одобрительные кивки. В голову как на зло не приходили даже сущие мелочи, что способны были так разгневать Мобэй-цзюня. Все догадки крутились вокруг одного единственного факта, старательно ускользающего из рук. Ища причину в себе, он замолчал слишком надолго.       — Кто ты? — сильнее сдавливая шею, спросил Мобэй-цзюнь в который раз.       — Я Шан… — горло стало саднить, он прервался, пытаясь вздохнуть, — Мой Король, отпустите. – прохрипел он. — Давайте нормально… Поговорим. – он вцепился в запястье Мобэй-цзюня, но не предпринимал попытки его от себя отстранить, пытался хоть как-то вразумить.       — Хватит врать!       — Но я не вру! — громко, насколько возможно, крикнул Шан Цинхуа. Удушье расползалось по всему телу жаром, затмевая собой любые другие ощущения, — Мой Король, вы меня задушите. — сипящим от страха, от паники, от волнами подступающей истерики голосом сказал он.       Резко замолчав, Шан Цинхуа сильнее сжал руку, душившую его, словно пытаясь понять, реально ли происходящее. До панически ощетинившегося сознания только сейчас дошло понимание его положения. Изменить судьбу не удалось, только отсрочить на весьма продолжительный срок. Вполне закономерно, что хорошее не может длиться долго, в его случае поразительно, что он до сих пор мог говорить. Отчетливее стали ощущаться на коже пальцы, впивающиеся в нее когтями, а не нежно гладящие, как раньше. Желудок сводит, Цинхуа не кстати вспоминает, что не ел последние сутки, чтобы быстрее всё закончить. До ломоты в костях обидно, страшно, но уже не сильно. Ощущение, словно так и должно быть, маячит где-то на периферии сознания, разбиваясь каждый раз о стену непонимания. В голове вместо мыслей – хруст снега. Шан Цинхуа уже плохо видит Мобэй-цзюня перед собой. Тот, за мутной прозрачной дымкой слёз, сейчас выглядит отнюдь не пугающе, а привычно. Единственное, что выбивается из обыденного образа – всё сильнее сжимающая шею рука.       — Мой Король. Мобэй. — тихо говорит он, — Мобэй, пожалуйста. Мобэй, объясни.       В ответ Шан Цинхуа явно раздраженно дергают в сторону, он вскрикивает что-то невразумительное от боли, вызванной ещё сильнее сжатой трахеей, от резкой неожиданности, от гниющей обиды внутри.       — Ты не Шан Цинхуа.       Сначала хочется возмутиться. Закричать что есть силы о том, что это он. Что они оба видимо запутались, что-то недопоняли. Хочется возмутиться, утереть стекающие по щекам слезы, объясниться, разобраться и продолжить спокойно жить дальше, даже без извинений, словно всё происходящее – страшный сон. Словно ничего никогда плохого не было. Шан Цинхуа открывает рот, с губ слетает первый неразборчивый слог, и он замолкает. Осколки происходящего склеились во едино, всё ещё оставаясь неполной картиной, но мотив уже можно угадать. Долгое отсутствие, странные вопросы, непривычно агрессивное поведение, рассказ Шэнь Цинцю о втором Ло Бинхэ.       — Вы встретили оригинал…       — Ты мне врал. И врешь. — подтверждая догадку, ответил Мобэй-цзюнь.       — Нет! Мобэй, пожалуйста, я всё объясню. Убери руку. — он чуть зашевелился, перестав испуганно стоять, словно вкованный в лед. Ситуация – откровенная дрянь. Какие мысли роились в голове напротив, Шан Цинхуа даже подумать не мог, он не особо успевал следить даже за собственными.       — И что ты собирался сделать? — угроза, в перемешку с насмешкой, сквозила в голосе.       — Ничего! — хрипло крикнул Шан Цинхуа, — Мобэй, ничего, отпусти. — говорить с каждой секундой сложнее, из-за чего именно, страха или недостатка кислорода, он не знает.       — Зачем? – вопреки словам, рука, сжимающая его горло, чуть расслабляется.       Крупная дрожь во всём теле, Шан Цинхуа бормочет нервно какие-то фразы, отчетливо произнося одно лишь:       — Почему?       — Ты не Шан Цинхуа. — невпопад отвечает Мобэйц-цзюнь.       — Ты другого Шан Цинхуа и не знаешь!       Рука на горле расслабляется, Шан Цинхуа успевает сделать глубокий резкий вздох и всхлипывает, как тут же чувствует сильную боль в пояснице. Комод шатается, дребезжат предметы на нём, готовые свалиться в любую секунду. Шан Цинхуа недолго стоит на ногах, удивляясь своему мимолетному везению. Стекло, падая на пол, разбивается со звоном. Вместе с графином падает и он, заваливаясь в бок, с хлопком ставит руку на осколки, тут же болезненно морщась, но не крича. Шок перебил боль. Смотрит на Мобэй-цзюня затравленным взглядом, сидя на полу, уперевшись спиной в мебель, что так не любезно оказалась на пути его короткого полёта. Из глаз текут слезы, губы дрожат и сказать ничего не получается. Чувство безысходности захлестывает с головой. Мобэй-цзюнь продолжает стоять на месте не двигаясь, только руку, коей недавно сжимал его шею, опустил вдоль тела.       — Отпустил. Что дальше? — угрожающе тихо спрашивает Мобэй-цзюнь и шагает вперед.       — Ничего! — срывается на крик Шан Цинхуа, движется в угол между резным деревянным комодом и стеной. — Ничего. — спокойнее повторяет он, пока с новой силой начинает плакать, захлёбывась солёными потоками отчаяния.       — Кто ты? — Шан Цинхуа не слышит в очередной раз произнесенный вопрос, звучащий уже как насмешка.       — Что я сделал не так? — сквозь всхлипы говорит он, но фраза не похожа на вопрос, скорее отчаянная попытка понять себя. — Я не понимаю. Не понимаю. — его трясёт, и он неосознанно вжимается в угол сильнее.       Кровь стекает по ладони, впитывается в ткань одежд, расползаясь по ним мерзким коричневым пятном, но Шан Цинхуа этого не видит. Он вообще ничего не видит. Комната, вернее та небольшая часть перед его опущенным в пол взглядом, плыла, искажаясь в мутную абстракцию. Однако, ему удаётся разглядеть движение со стороны, не резкое, но быстрое. Шан Цинхуа дёргается в сторону, различая в объекте присевшего рядом Мобэй-цзюня.       — Мобэй, если ты хочешь сломать мне шею и скормить собакам, то вперед! Вперед! Но… Я правда Шан Цинхуа и я ничего не планировал. — он пытается отползти в бок, но упирается в стену, отворачивает лицо, говорит быстро, сбивчиво. — Всё-таки задушишь? — тихо спрашивает на последок.       В ответ он ничего не слышит. То ли Мобэй-цзюнь правда ничего не сказал, то ли звон в ушах заглушил собою все звуки. Писк на одной ноте тянется в голове как своеобразный реквием, Шан Цинхуа засмеялся, если бы мог. На корне языка скребет, слюни сладкие, вязкие, точно сироп. Он не успевает сообразить, что происходит, наклоняется резко вперед, от чего голова начинает кружиться, и все перед глазами искажается пуще прежнего. Сначала неприятно давит в животе, потом в груди, затем по горлу протекает что-то мерзкое, а на языке вместо приторного сахара появляется горечь. Тошнит его не долго, в желудке только вода и желчь, из глаз катятся слезы без остановки, на всхлипы нет сил. Не важно, что будет дальше. Уже прожил больше, чем планировал. Получил больше, чем некогда мечтал. Система даже сейчас молчит, не показывается, словно всё так и должно быть. Все накопленные очки – ничто. Счёт наверняка ушел в минус, особенно шкала «доверие». И когда перед глазами начинает темнеть, он слышит хруст, последняя мысль, что крутиться в голове: «Всё-таки сломал».       Шан Цинхуа окружило ничто. Пустота, не являющаяся тёмным безликим пространством или залитым белым светом туннелем. Абсолютно ничего. Пустота, сквозь которую не прорезается ни боль, ни мысли. Идеальная вариация отсутствия, где нет скребущего горло страха, сводящего ладони от зуда. Шан Цинхуа не существует, и он не понимает это будучи где-то в невиданном пространстве, куда, видимо, в наказание его отправила Система. Ни тихо и ни громко, ни светло и ни темно, нет ничего, даже отдалённого понимания происходящего, ведь и происходящего нет. Небытие, растянутое на незримое вечно без всего. Страшный сон, с наступлением которого ты уже не умеешь бояться. В несуществование есть свои несомненные плюсы, затмеваемые неоправданной тревогой, рушащей само ничто, заполняющей каждый кусочек, казалось, мертвого сознания.       Горло резала сухость, словно песок через рот ссыпался прямо в легкие. Открывать глаза не хотелось. Он жив – на этом всё. И это пресловутое «всё» сковывало его, не позволяя двинуться. Воспоминания тускло всплывали в памяти, заставляя задыхаться от страха. Шан Цинхуа надеялся, что это сон, очередной кошмарный сон, после которого он ходит пару часов окутанный тревожными мыслями. Потом выныривает из мутного омута смятений и спокойно живёт. Собравшись, Шан Цинхуа открыл глаза, сел и потянулся к стакану воды, что всегда предусмотрительно ставит у кровати. Кошмарный сон. Просто кошмарный сон. И он успевает себя до конца убедить в нереальности своих воспоминимай, как замечает бинт на протянутой к стакану руке. Вновь тошнит, но он проглатывает кислый комок в горле, ударяет руками по коленям. Перед глазами всё расплывается, и он сам не замечает, как начинает заваливаться в бок, но его тут же подхватывают. Не сложно догадаться, кто помог ему избежать пусть и мягкого, но падения. По телу пробегает дрожь, глушащая все остальные чувства, Шан Цинхуа дергается в сторону, опирается на руки и уже не падает. Смотрит на Мобэй-цзюня распахнутыми в ужасе и непонимании глазами, пока в голове пустота звенит на одной ноте, не зная, что и думать. Мобэй-цзюнь молча тянет руку к тумбочке и берет стакан с водой. Сидит он, поджав под себя ноги, чуть ссутулившись в спине, волосы распущены и лежат нервными линиями на плечах. Поднеся к губам обездвиженному шоком Шан Цинхуа прохладное стекло, он тихо говорит:       — Пей.       В губы упирается край сосуда и влага касается их. Шан Цинхуа глотал кисловатую жидкость, стараясь не думать о том, что это. Странных эффектов сразу не наблюдалось, а пить хотелось ужасно, если бы его хотели отравить - сделали бы во сне. Жидкость, так похожая на воду, тонкими струйками стекала с уголков губ, собираясь на подбородке. Мобэй-цзюнь выглядел странно и Шан Цинхуа это не нравилось.       — Господин Шэнь мне всё объяснил. — под пристальным взглядом говорит Мобэй-цзюнь низко и хрипло.       Пустота, возникшая в голове, казалась осязаемой. Словно вместо мозга в черепной коробке воцарил вакуум. Шан Цинхуа даже не знал, что сказать. На его памяти это был первый раз, когда слова, хоть какие-то слова, не находились. Однако, видимо им не надо было принимать осмысленный вид, ведь Мобэй-цзюнь продолжил:       — Про Ло Бинхэ. Другого Ло Бинхэ. И другие миры.       — Ты его встретил. — хрипло сказал Шан Цинхуа, чуть отвернув голову. Жидкость из стакана едва не полилась на кровать.       — Не только.       — Что ещё сказал Шэнь-шисюн? — смотря в никуда, поинтересовался Шан Цинхуа.       — Что мне надо извиниться. Я не знаю как. — честно признался он, со сквозящим в словах сожалением.       — Я думал, ты меня убьёшь. — прокручивая в голове воспоминания, сжав, в руках одеяло, сказал Шан Цинхуа. Мысли резким потоком хлынули в голову.       — Прости.       — Я испугался, подумал, что сделал что-то не так. — продолжал он.       — Прости.       — Что накосячил где-то, сказал не то. А в итоге вот как.       — Цинхуа, прости. — руки у Мобэй-цзюня мелко дрожали, но Шан Цинхуа этого не видел.       — Я и не обижен, чтобы прощать. — легко сказал он, приходя в ужас от собственных слов, ведь не смотря на весь пережитый страх, всё ещё сквозящий в нем, он готов был легко всё забыть, — Сам виноват. — эти слова слетели с губ так же легко и необдуманно, — Но мне обидно, что ты меня даже не послушал.       Мобэй-цзюнь потянул к нему руку, но отдернул её в нескольких сантиметрах от запястья Шан Цинхуа, сжал кулак и положил его себе на бедро. В комнате тихо, даже мысли не шумят в голове Шан Цинхуа. Думать не хочется. Рассуждения приведут к неутешительным выводам, на которые хочется закрыть глаза и спокойно не жить, а существовать. Тошно от самого себя, и чувство вины, непонятно откуда взявшееся, берет верх. В конце концов, он сам виноват во вспыльчивом и недоверчивом характере своего… Рассуждения он оборвал. Не хочется, просто не хочется разбираться в произошедшем. Ощущение, что в целом всё случившееся вполне в рамках царившей нормы в им же написанном мире не отпускало. Тошнота прошла, на еë место вернулась скребущая сухость. В стакане, который Мобэй-цзюнь до сих пор держал в руках, почти ничего не осталось.       — Принесите попить, пожалуйста, Мой Король. — шёпотом сказал.       Мобэй-цзюнь тут же встрепенулся, вскочил с кровати, босиком дошел до тумбы с графином и наполнил стакан заново, вернулся и передал его в подрагивающее руки Шан Цинхуа. Пил он жадно, словно желая так заполнить разъедающую его пустоту. Опустевший стакан у него сразу забрал Мобэй-цзюнь, спросил, налить ли ещё, но Шан Цинхуа только покачал головой. Скрежет стекла о дерево, промявшаяся под боком кровать и молчание. Вязкое, как тесто для танъюаня, только в еде есть вкус и примерные ожидания, а в молчании нет ничего. Тяжелые вздохи через раз и чувство опустошённости. Шан Цинхуа правда пытается не уходить мыслями в недры сознания, старается не завалить себя чувством вины, ведь пострадавший здесь он. Однако, понимание, что почва для подобного недоверия Мобэй-цзюня выстроена им самим, пусть и давно, ярко маячит перед глазами.       — Ты испугался? — без уточнений решает спросить Шан Цинхуа.       Мобэй-цзюнь слегка вздрагивает и молчит, но в этом действии столько знаков, что Шан Цинхуа понимает: его догадка верна. В груди щемит, неприятно, словно кусок легких застрял между косяком и дверью, резко захлопнувшейся, без возможности открыть. Обида за недоверие никуда не уходит, к ней на пару присоединяется сожаление о чужом прошлом. Теперь окончательное осознание и принятие, что он, Шан Цинхуа, будучи ещё Сян Тянь Да Фэйцзи, сам частично виновен в произошедшем. Двойственность бушующих внутри эмоций раздражает, пропитывает мысли и чувства, что борются друг с другом на равных. Шан Цинхуа молчит опять, молчит, долго смотря на складку одеяла, изредка моргая. Разговор надо продолжить, и он хотел оттолкнуться от ответа Мобэй-цзюня, но яркий невербальный знак смутил и озадачил. Он тяжело вздыхает и тут же слышит:       — Мне уйти?       Шан Цинхуа чуть качает головой и после хрипло говорит:       — Нет. — замолкает, но, боясь не начать говорить вновь, продолжает вопросом. — Что тебе рассказал Шэнь Цинцю?       И опять тишина, в этот раз разбавленная медленными осторожными движениями. Мобэй-цзюнь двигается ближе, укладывая не сопротивляющегося Шан Цинхуа, а сам продолжает сидеть, чуть нагнувшись. Лицо сосредоточенное, брови нахмурены, казалось, ещё немного и он закусит щёку или губу в раздумьях. Шан Цинхуа никогда его таким взволнованным не видел, непривычно и от этого тревожнее. Он хочет приподнять руку и стереть это выражение с его лица парой касаний, но руки как на зло не слушаются, и он только слегка прикрывает глаза, чтобы из под ресниц, в сетчатку не так ярко впечатывался этот образ.       — То, что есть две версии мира. — произносит медленно, в голосе ощущается тяжесть. — Они похожи во многом, однако наши судьбы там другие. — Шан Цинхуа кивает, показывая, что слушает. — И ещё есть третий мир. Про него он ничего не рассказал.       — Вообще ничего?       — Только, что ты сам должен мне про него рассказать.       — Хорошо, потом. Что ещё?       — Ничего.       — Огурец, чтоб тебя. — пробубнил неразборчиво Шан Цинхуа. — Ляжешь рядом?       Шан Цинхуа окончательно закрывает глаза, вдыхает и выдыхает глубоко, так что чувствует нотки когда-то царившего в комнате мороза. Мобэй-цзюнь ложится в паре сантиметров от него. Кровать чуть прогибается под весом и Шан Цинхуа по инерции поддается ближе к нему. Видимо, расценив данный жест как согласие, Мобэй-цзюнь укрывает его одеялом сильнее, а потом этой же рукой притягивает к себе, но не прижимает, оставляет пространство. Кладет подбородок ему на макушку, а корпус держит чуть поодаль. Недолго поколебавшись, Шан Цинхуа двигается ближе, перевернувшись со спины на бок, мысленно благодаря Мобэй-цзюня за возможность собственного выбора. Когда лоб касается прохладной кожи открытых ключиц, на душе становится спокойнее, но сердце загнанно бьется.       — Я встретил себя. — нерешительно начинает Мобэй-цзюнь. Шан Цинхуа чувствует, как рука на его спине сжала пальцами ткань. — Поверил ему.       — Сразу?       — Нет. Он… — начинает рассказывать Мобэй-цзюнь, но Шан Цинхуа сразу его перебивает, сейчас он к этому не готов.       — Не объясняй. Всё в порядке.       — Не в порядке.       — Теперь в порядке. — уперто твердит Шан Цинхуа.       — Цинхуа, — чуть сильнее прижимая к себе, говорит Мобэй-цзюнь, — Я виноват.       — Виноват. — соглашается Шан Цинхуа. — И я виноват. То, что ты ему поверил не сразу – это хорошо. И что-то ведь заставило тебя остановиться. — он закусывает губу, стараясь отвлечься от набегающей на глаза влаги.       Не гнущиеся до этого руки отмирают, Шан Цинхуа тянется одной из них к лицу Мобэй-цзюня. Скользит рукой сначала по плечу, потом по шее, а у щеки он чувствует пальцами влагу. Сначала окутывает непонимание, ему на смену так же резко приходит паника, он дергается наверх стремительно, ударяется головой о подбородок Мобэй-цзюня, который тут же кладет ему на ушибленное место прохладную ладонь. Однако, Шан Цинхуа не обращает на боль никакого внимания. С тревогой смотрит в голубые, холодные, небесные глаза, из которых крупными каплями катятся одна за другой слезинки сначала на скулу, потом к носу. Он тут же принимается пальцами стирать дорожки от слез, бормочет что-то невнятное, пока Мобэй-цзюнь пытается отвернуться или спрятать лицо. Шан Цинхуа его неактивные попытки пресекает, выбирается из-под одеяла на уже севшего Мобэй-цзюня. Нагибается слегка, чтобы поцеловать висок, нос, куда вообще сможет дотянуться, однако выходит лишь коснуться губами скулы, как его обнимают поперёк спины, прижав к себе. Он фыркает тихо, укладывая голову на сгибе плеча, а одной из рук продолжает утирать чужие слезы.       — Мой король, ну вы чего? Всё в порядке, всё хорошо, я не злюсь, я в порядке. — продолжает бесконечный поток успокаивающих речей Шан Цинхуа. — Ничего страшного не случилось.       — Случилось. — возразил Мобэй-цзюнь, притерпевшись к его волосам щекой.       Шан Цинхуа выдыхает, его чуть мутит, но это, вероятно, от голода. Он всё ещё не знает, сколько провалялся без сознания, голодовка и нервный срыв до этого явно не покроет выпитое им, по всей видимости, лекарство. Убирает руку от лица Мобэй-цзюня, сцепляет ладони в замок за его шеей, бинт неприятной сухостью ощущается на здоровой руке. Он делает несколько осторожных, глубоких вдохов, пытаясь успокоить уже себя. Не желает, чтобы слезы у него проливались сейчас, попросту боясь за чужую реакцию и неспособность объяснить, что плачет он скорее от облегчения, чем от чего-то другого. Широкие ладони беспорядочно гладят его по спине и спустя пару минут дыхательной практики и ощущений, удаётся расслабиться и удобно устроиться на чужом плече. В сон тянет безумно, но он упрямо держит глаза чуть приоткрытыми, смотря на кончики волос Мобэй-цзюня, лежащие на подушке. Отступать от с трудом завязавшегося диалога не хотелось. Тем более, Система не препятствовала его небольшим откровениям, хотя раньше даже не допускала ему мысли рассказать Мобэй-цзюню, кто он такой и частенько снимала баллы за случайно оброненные слова, коих ещё здесь не существует. Настрой был не подходящий, но не рациональное чувство безопасности уже окружило Шан Цинхуа и он начал составлять в голове короткий план своего монолога, рассчитывая на ходу придумать конкретные слова. Если раньше он переживал, что ему могут просто не поверить, то теперь был уверен, что каждое слово примут за чистую правду. Такое шаткое доверие не хотелось предавать даже случайным преувеличением или приуменьшением. Шан Цинхуа позволил себе блаженно полежать ещё пару минут, а после расцепил успевшие затечь руки и выпрямился. Взгляд глаза в глаза, Мобэй-цзюнь не убирает от него своих ладоней, укладывает их на его бока. В глазах сквозит вопрос: «Всё в порядке?». Шан Цинхуа кивает то ли в ответ на непроизнесенные слова, то ли сосредотачиваясь таким образом. Закрывает глаза и делает глубокий вдох, совсем не ожидая в этот момент почувствовать на своем лбу прохладные губы. Они сидят так пару секунд, недвижно и в гармонии, но стоит Мобэй-цзюню вернуться в прежнее положение, как Шан Цинхуа, открыв глаза, быстро начинает:       — В произошедшем есть часть моей вины и она больше, чем ты думаешь. — Мобэй-цзюнь хочет ответить, но Шан Цинхуа прерывает его, положив ладонь ему на губы. — Послушай сначала. Если ты будешь зол, обижен, разочарован… Что угодно. Я пойму, хорошо? — вместо ожидаемого кивка, Мобэй-цзюнь хмурится. — Тот второй мир — это мой роман. Не так… Изначально я не отсюда и я в какой-то степени, правда не Шан Цинхуа. Думаю, ты и сам часто замечал странности в моем поведении? Слова, схемы, термины. — Мобэй-цзюнь кивает. — Это всё из другого мира. Не похожего на этот ни капли. И в том другом мире я написал роман, в тело одного из персонажей я и попал, в самое раннее детство. — Шан Цинхуа замолкает, прислушиваясь, вдруг объявится Система, но ничего не происходит. Выдохнув, он продолжает. — Ты встретил копию себя из второго мира, грубо говоря, свою изначальную версию. Но тот мир, в котором мы сейчас – изменился и вот. — он отводит взгляд, начиная дёргать бинт на своей руке, дальнейшие слова он не может сказать глаза в глаза. — И… Твое детство тоже написал я, поэтому я виноват в твоем недоверии. — горло обжигает и он через силу говорит дальше, — Во всем, что с тобой случалось, в первую очередь виноват я... Не молчите только, пожалуйста, Мой Король… Я тогда не знал, что всё так выйдет. Просто текст на экране. Просто история. Но вот я здесь. И я. Я…       Сердце бьется, как затухающий огонь. Всполохами, ведущими к неминуемой гибели, слабо, но быстро до одури. Шан Цинхуа весь сжимается, чувствуя, как ладони на его талии похолодели от услышанного. Закончить он не знает чем. Давит из себя негромкое: «Я не знаю», — и продолжает мысленно сжимать в комок, в точку, в невидимую простым взглядом пылинку.       — Получается, ты – Бог?       — Что? — ошарашенно взглянув на Мобэй-цзюня, спрашивает он. — А. — тянет так же неосознанно, но смысл фразы до него наконец-то доходит, — В какой-то степени, наверное. Создатель запертый в собственном детище. — усмехается. — Я даже не знаю, что сказать ещё. Очень устал…       — Этот Мобэй хотел бы увидеть истинное лицо Бога. — спокойно говорит Мобэй-цзюнь, пальцами обводя талию Шан Цинхуа, замершего от удивления.       — Не говорите так больше, Мой Король! — едва ли не кричит он, чуть отойдя от шока. — Я умру от смущения. — тихо добавляет он.       — «Мой Король». Ты обращался ко мне так до моего вступления на трон.       — Это другое, не сравнивайте. Тем более, вдруг это обращение услышат другие.       — И что случится? — в голосе у Мобэй-цзюня слышится улыбка и озорство.       — Не знаю! — быстро пытается уйти от темы Шан Цинхуа.       — Как Бог может не знать?       — Прекратите, Мой… — Шан Цинхуа смотрит на насмешливо прищуренные глаза и едва заметную ухмылку, обрывает свою фразу, — Мобэй.       — Я подумаю, Мой Цинхуа.       Лицо у Шан Цинхуа красное и будто горит изнутри, он мычит сквозь плотно сжатые губы и ложится обратно на чужое плечо, словно говоря, что в этом странном диалоге он проиграл. Мобэй-цзюнь прямо над его ухом усмехается, и носом оглаживает висок. Спокойно и уютно. Ничего катастрофически страшного не случилось, но на языке до сих пор горечь от невысказанных слов.       — Не вини себя, ладно? — шепчет Шан Цинхуа.       — Я тебя напугал, навредил.       — Не думай об этом. Мы поняли свои ошибки. Я отдохну и расскажу тебе, что захочешь. Если бы ты знал всё изначально, не поступил бы так.        Мобэй-цзюнь кивает, обнимает крепче, окутывая всем собой. Своим прохладным спокойствием. Отодвигает куда подальше все тревоги невесомой лаской и поцелуями в висок и щеки, легким массажем ушибленной головы. Такие моменты непринужденной ласки раньше были весьма редки, но что-то подсказывает Шан Цинхуа, что теперь они станут приятной обыденностью. Он расслабляется, забывая о себе, проваливаясь в легкую дрему.       — Хочешь есть? — Шан Цинхуа в ответ мычит и лениво кивает головой, — Сейчас принесу.       — Стой. Ещё немного так посидим. Я соскучился. — Мобэй-цзюнь целует его в ухо, обдавая чувствительную кожу прохладным выдохом. — Щекотно.       — Прости. — отвечает Мобэй-цзюнь, чуть отстранившись, закусывает губу и нерешительно спрашивает, — А как ты попал в этот мир?       — О, я умер. — спокойно отвечает Шан Цинхуа, но тут же резко оказывается перед перепуганным Мобэй-цзюнем лицом к лицу. — Это долго рассказывать, — неловко говорит он, — Давайте сначала поедим?