Личный враг

      — Вы изменились, — сказал он в лифте.       — Я знаю, — ответила она устало. Видимо, за последние дни Юлиана вынесла ей мозг на тему важности соответствия внешнего и внутреннего миров.       — И не могу сказать, что удачно. Что-то вас из стороны в сторону шатает, Катя: то из а-ля натурель в авангард, а теперь — в гламур?       — Неудачно? — она покраснела, но сделала вид, что его мнение ее не интересует.       — Конечно. Вы были страшны, как смертный грех, так вас и сейчас писаной красавицей не назвать. Однако в вас было что-то... цепляющее, заставляющее думать, гадать, зачем молодая девушка вырядилась, как баба-яга? А теперь? Если вы мечтали слиться с толпой, то могу вас поздравить — не отличить от сотен, нет, от тысяч одинаково серых дур на улице. Что дальше? Стразы и розовые мини-юбки?       Она начала сердиться, и ему это нравилось значительно больше той апатии, в которой она пребывала до этого.       — Пусть, — она хмыкнула и первой вышла из остановившегося лифта. — Пусть стразы и... розовое все, пусть.       — Конечно, вам выбирать...       Ее номер был самым обыкновенным — открытый чемодан с тряпками у окна, стакан с водой на тумбочке, смятая постель.       — Говорите и уходите, — Катя села в одно из кресел, он сел напротив.       — Вы сбежали… — начал он.       — Я не сбежала! — она тут же прервала его.       — Нет, вы сбежали, считая, что Зорькин сможет как-то разрулить все сам. Это детский сад и только. Так дела не делаются, а вопросы не решаются. Вы умная девочка, Катя Пушкарева, но вы еще слишком молоды и... порывисты. Это пройдет, — он посмотрел на нее с теплотой. Она отвернулась. — Но я тут не для того, чтобы учить вас жизни. У меня к вам предложение. Мы вместе с Павлом Олеговичем долго ломали голову, что делать и...       — Как вы нашли меня? — внезапно спросила Катя.       Воропаев поморщился:       — Господи, да это проще простого! Вы же не по чужому паспорту улетели! И ясно было, что, скорее всего, в безвизовую страну. А еще все знали, что Юлиана едет за границу — банальная логика плюс желание. Мне даже платить никому не пришлось: рассказывал девочкам в авиакомпаниях, как сильно я вас обидел и как сильно вас люблю. Вуаля! Пришлось, правда, эту слезливую историю повторить столько раз, что я почти сам в нее поверил, — он засмеялся.       Он знал, о чем она думает — почему он, а не Андрей сидит сейчас в этом кресле, почему он, а не Андрей искал — и нашел! — ее.       — Но вернемся к нашему делу, Катя. Итак, Павел Олегович и я, мы вместе обсудили все возможные варианты, и вот что мы готовы вам предложить... — он откинулся в кресле. — Вы станете исполняющей обязанности генерального директора, а...       — Андрей, — снова перебила она его. — Что с Андреем... Палычем.       — Андрей Павлович вот уже какой день нажирается в кабаках и ведет себя так, что лично я бы ему и метлу дворника не доверил. Павел Олегович, кстати, тоже весьма разочарован.       — Это все моя вина, — она вскочила, отошла к окну.       — Ой, Катя, вот не надо, — он поморщился. — Пусть Кира верит в то, что вы одна во всем виноваты, но мы-то с вами знаем... — он встал, подошел к ней. — Да, я знаю всю вашу историю, — Катя дернулась, но он был готов и поймал ее, прижал к себе. — И Кира знает. Тихо-тихо, — она снова задергалась, застонала, кусая губы, стараясь не разрыдаться. Он сделал глубокий вдох и закрыл глаза. «Плачь, плачь», — думал он. Он готов был стоять так долго, очень долго, держа ее в объятиях, слушая, как она воет и вздрагивает в его руках.       — Пустите!       — Вы выслушаете меня? Вы готовы спокойно говорить?       — Да! — крикнула она, и уже тише: — Я в порядке, все... нормально.       Она опустилась в кресло, пряча от него глаза — ей было стыдно.       Он с трудом удержался от того, чтобы не улыбнуться во весь рот. Сейчас ему было положено делать сочувствующий и понимающий вид? Что ж...       — Это мерзкая история, Катя, но вам стыдиться нечего. Это они поступили подло...       — Я не хочу говорить об этом, тем более с вами.       — Помните, я говорил, что верность — никому не нужна.       Она вздернула подбородок и посмотрела на него, видимо, ожидая увидеть усмешку, он спокойно встретил ее взгляд.       — Мне жаль, что я оказался настолько прав, — произнес он и добавил: — а теперь к делу. Итак, я уполномочен говорить от лица совета. Мы предлагаем вам занять пост генерального директора. Вы получаете все полномочия, единственное — вам придется взаимодействовать со мной. Я буду контролировать, жестко контролировать вас. И поверьте, это не мое желание, но, увы... — он развел руками, — трудно полностью доверять человеку после того, что произошло. Вы проработаете на посту столько, сколько понадобится, чтобы выйти из этого пике. За это вы будет получать достойную зарплату, а также потом — я гарантирую вам — сможете найти прекрасную работу, рекомендациями мы вас обеспечим, я обещаю: на вас будут охотиться, чтобы купить подороже.       Она посмотрела на него зло, задышала тяжело, часто:       — Вы обо всех думаете в категориях «купи-продай»?       — Я так думаю о людях, когда речь идет о работе, — ответил он холодно, — но я никогда не мешаю личное с работой. И я никогда... — он замолчал. — Не пытайтесь уверить себя, что я хуже Андрея, легче вам от этого не станет, — добавил он более теплым тоном.       — Простите, — пробормотала она, — я до сих пор... мне кажется, что я сплю. Я думала, если уехать, мне станет легче, но не становится. И сегодня...       — Вам показалось, что вы видите его, а это был я? — спросил он тихо.       Она в ответ кивнула.       — Я не смогу нормально работать бок о бок с... и Малиновский... это слишком, я не смогу.       — Вам не придется видеть их. Павел Олегович весьма, весьма разочарован. Настолько, что хотел уволить Андрея и лишить любой поддержки, но он все же мягкий человек; мой отец в подобной ситуации вел бы себя более строго... Так вот, Андрей и Малиновский будут работать отдельно, под контролем Павла Олеговича, Андрей — в Киеве, а Роман Дмитриевич, если ему будет угодно, в Астане. Вам не придется общаться.       — Но Кира...       — Я лично гарантирую вам: Кира сможет остаться в рамках приличий.       — Но... финансовый директор, и если Роман Дмитриевич...       — На вакантные должности придут мои люди, кризис-менеджеры. Они не такие веселые ребята, как Малиновский со Ждановым, но зато на работе будут заниматься работой и будут лояльны к вам, а акционеры смогут спать спокойнее.       — Давайте я напишу доверенность на вас, — Катя прижала пальцы к вискам, — пусть вы... вот вы сами и становитесь "и.о."       — Вы забываете, что я государственный служащий, я не могу, да и не хочу этой должности.       — Я не знаю, я не хочу, и Юлиана...       — Мы вылетаем завтра, — он встал, взял стакан воды, передал его Кате.       — Завтра? Вы не даете мне времени принять решение, и... — она тоже вскочила, словно боясь, что он подойдет к ней сзади.       — Екатерина Валерьевна, вы считаете, у вас есть выбор? — спросил он вкрадчиво. — Вы же представляете, какие деньги на кону? Представляете! И вы думаете, что можете вот так просто уйти, и все?       — Но ведь Андрей...       — Андрей — совладелец, сын патриарха-основателя, а кто вы? Залетная птичка с подмоченной репутацией, слабыми нервами и сомнительной моралью. Откажетесь, и вас размажут, по-настоящему. Игры закончились, Екатерина Валерьевна.       Она стояла, глядя на него исподлобья, стакан в ее руках едва заметно подрагивал. Он подошел к ней ближе, она инстинктивно отклонилась, насколько позволяло кресло за спиной. Он смотрел на ее губы, на поблескивающие брекеты, с удивлением отметил — в который раз — насколько у нее чистая кожа, с едва заметным нежнейшим пушком на щеках. Если ее ударить — не сильно, слегка, то наверняка эти щеки станут восхитительно пунцовыми. Он воочию представил, как след от его ладони наливается алым и потом постепенно, очень-очень медленно, гаснет и кожа становится вновь цвета топленого молока...       Она, конечно, не выдержала его взгляда, поднырнула под его руку, которой он упирался в стену за ее спиной, отошла почти что к двери.       — Я поняла вас, Александр Юрьевич — у меня нет выбора. Я должна вернуться и вернуться... завтра, да?       — Да. А за это вы получите спокойную жизнь — я обещаю вам. Вы решите одну мою проблему, а я решу ваши — любые. И еще я обещаю вам, что вам станет легче, как только вы, скажем так, полностью расплатитесь. Новая жизнь, новые перспективы... Разве плохо?       — Я не встречусь с Андреем?       — Если не захотите, то нет.       Она кивнула:       — Хорошо, но Юлиана...       — Она отпустит вас, не сомневайтесь.       — Я... я поняла... вас... Спокойной ночи, — она распахнула дверь в коридор, показывая, что разговор окончен.       — Спокойной. Самолет завтра около трех, вы вполне успеете предупредить всех... всех, кого сочтете нужным. В час будьте в номере, я зайду за вами. — Он прошел мимо нее, не останавливаясь. Дверь за его спиной хлопнула. Он кивнул и постучал в соседний номер к Юлиане. Та открыла быстро, но вид у нее был недовольный и растрепанный.       — Ты проспорила мне бутылку коньяка, дорогая. Выгоняй своего араба, этот формат нам сегодня не подходит, только ты, я и миссионерская позиция. Мне нужно привыкнуть.