покаяние

      Достоевский аккуратно кладёт пластинку и включает проигрыватель. Тесная спальня, освещённая тусклой настольной лампой, наполняется тихой мелодией какой-то старой песни. За окном уже совсем темно, глубокая ночь. В подобные часы Фёдор включает музыку исключительно от тоски. Но не сегодня. На кровати, сложив нога на ногу, сидит Николай Гоголь. Его светлые прищуренные глаза сверкают любопытством в полумраке чужой комнаты Фёдор никогда не пил во время поста. Фёдор никогда не приводил мужчин в свою спальню. Николай никогда так не восхищался своим товарищем, как сейчас. Всё началось когда-то в школе. Энергичный, взбалмошный Коля и тихий, чересчур спокойный для ребёнка, Федя. Ещё в средних классах Достоевский горячо молил Господа о прощении после мыслей о Гоголе. Уже тогда всё стало предельно понятно. Каждый раз, когда в голове мелькало воспоминание о Николае, его перебивал твёрдый, хоть и встревоженный, голос отца: «Покайся». Сейчас оба выросли, и Фёдор устал. Устал бить себя по лицу за любую «неправильную» мысль, в которой фигурировал Коля. Устал искать среди женщин «ту самую», что никогда не найдётся. Поэтому в нём сейчас рюмка водки, а в спальне — Николай. Достоевский увеличивает громкость, глуша в голове отцовский голос. — Федь, ты в порядке? — юноша поднимается с кровати и подходит вплотную, обнимая со спины. — Ты какой-то слишком тихий для пьяного. — Музыка красивая. — на лице невольно появляется улыбка, когда Фёдор чувствует тёплые руки у себя на талии. Хотелось тонуть. Опуститься в грязь, запятнать ей своё лицо, наглотаться ей, а после встать абсолютно чистым. Или умереть в этой грязи прямо на месте. Гоголь не может налюбоваться. Достоевский откидывает голову, подпевает песне, качаясь из стороны в сторону. В полуприкрытых тёмных глазах пляшут безумие и усталость. — Коль, а, Коль, — в ушах стучит кровь, а ноги предательски слабеют, — поцелуй меня. — В тебе говорит алкоголь. — с некоторым сожалением в голосе отвечает Коля. — Ну пожалуйста… — Фёдор прикрывает глаза и шепчет в самое ухо, — Никоша… И Гоголь целует. Слишком уж ему нравится эта музыка, эта комната, его Федя. Всё происходящее может не повториться, как бы прискорбно это не звучало. Где-то на полке лежит псалтырь, который наутро откроет Достоевский, уже протрезвев. А Николай больше не вернётся в эту квартиру под предлогом прослушивания виниловых пластинок. Оба будут тосковать, потому что знают — так «не должно» быть. Но это потом, а сейчас они прижимаются к друг другу настолько сильно, насколько могут. Шею опаляет горячее дыхание, когда Коля оставляет на ней невесомые поцелуи. Он и сам, кажется, пьян, хоть в нём ни капли спирта. Фёдор снова слышит голос, но не отца. Свой. Вина сжимает лёгкие, сердце ноет тупой болью. Но он не остановится. Только не сейчас, только не с ним. Гоголь снимает с себя рубашку и оставляет её где-то на стуле. Его передёрнуло, когда плеч коснулись горячие бледные руки. Комната начинает казаться слишком душной. Расплываясь в лукавой улыбке, Достоевский оголяет своё тело, пристально наблюдая за зрачками Николая. Отбрасывает рубашку на тот же стул, словив себя на мысли, что обе рубашки белые и по размеру почти не отличаются. Главное потом не перепутать. У Коли, вроде, на рукаве одна пуговица, а у него две. Музыка всё не прекращается. Вскоре оба оказываются в кровати, и Фёдор не может удержаться от соблазна укусить Гоголя за шею. Слишком красив. Слишком нравится несчастному Феде, что до этого целовал только иконы. И Николай неимоверно рад, что может сейчас ласкать любимого человека, получая то же в ответ. Родители позволяли ему очень многое, почти всё, но предупреждали: «Окажешься геем — будешь жить на улице». И это правило глубоко въелось в его сознание, оставив возможность только тайно мечтать о Достоевском, оправдывая всё дружеской привязанностью. Но он не может называть их друзьями, когда снова и снова оставляет на бледных ключицах красные следы засосов, когда Фёдор протяжно стонет под ним от действий его рук и пальцев. Достоевский больше не слышит никаких голосов. Только свои вздохи и частое дыхание Гоголя. Игла уже поднялась с пластинки, музыки нет. С каждым толчком чувство вины всё сильнее притупляется, а страх перед утром усиливается. Ад не казался таким страшным в сравнении с уходом Николая, так почему же ему не остаться? — Федя, — Гоголь нежно целует в висок и шепчет с тоской, — я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Пожалуйста, побудь со мной хотя бы до утра... — Буду, Федя, обязательно. В голове снова рыщут мысли, но не о покаянии. О Коле.

***

      На следующий день они даже не разговаривали. Николай лишь кратко поцеловал Фёдора в прихожей, а после ушёл. Стало тоскливо. Снова хотелось пить, к псалтырю Достоевский даже не прикоснулся. Перестал верить в искренность своих молитв. Желание залечь на самое дно, опуститься в честнейшую грязь разрывало сердце. Но зайдя в спальню юноша лишь глухо рассмеялся. На рукаве рубашки, что лежит на стуле, всего одна пуговица. А Николай обязательно за ней вернётся. И Фёдор его обязательно впустит. Зачем бояться ада, если жизнь без Никоши кажется ещё страшнее?