один конец

      Это была суббота. Три часа дня.       Саймон сидел на диване и смотрел старый телевизор, серый валун с крошечным экраном, на котором сменялись один за другим кадры дикой природы. Жирафы жевали листья. Обезьяны чесали друг другу спины. Наблюдая за этим, пытаясь сосредоточить свой тревожно мечущийся ум, он подумал, что эти обезьяны очень уж были похожи на людей. А может, были даже ничуть не хуже.       С кухни доносилось шипение масла на сковороде — мама готовила ужин. Голос диктора с успокаивающими интонациями струился из коробки телевизора. Старые часы слишком громко тикали на столике возле стола. Еще был стук-стук-стук — собственная пятка Саймона отбивала беспокойную дробь. Он просидел так еще минут пять, одновременно следуя умом за обезьянами, вслушиваясь в трескотню с кухни, следя за пустотами между секундами и позволяя своему телу бесконтрольно дергаться, пока не сдался своей паранойе окончательно.       Он вскочил с дивана и приблизился к окну, прикрытому лишь тонкой кружевной занавесью. Отсюда можно было увидеть дорогу и дом соседей, пустой в этот час. Норберги наверняка уехали куда-нибудь в город, как и все нормальные семьи. Но взгляд Саймона нашел именно то, что искал. Фигура мужчины неподвижно стояла возле дороги. Мужчина смотрел на дом Саймона и улыбался какой-то конфузливо-счастливой улыбкой. Он заметил, что Саймон наблюдал за ним, но не сдвинулся с места.       «Придурок», — подумал Саймон злобно.       Он стоял у окна и смотрел, не в первый раз размышляя о том, стоило ли выйти и наорать на этого долбанутого или лучше было оставить все как есть и не наживать неприятностей. Этот человек даже не находился на частной собственности. Саймон не мог запретить ему стоять там. Хотя определенно мог выйти и сказать ему, чокнутому торчку, убираться подальше.       — Саймон, — сказал мама, и он дернулся от окна. Она стояла в дверном проеме и наблюдала за ним с усталостью, которая навсегда приклеилась к ее лицу. — Что ты делаешь?       Она знала, что он делал. Они обсуждали это раз пять за последние две недели.       — Он опять здесь, — ответил Саймон угрюмо. — Надо вызвать полицию.        Она только посмотрела на него странным, нечитаемым взглядом.       — Куда ты собираешься?       Саймон помолчал некоторое время, не желая отвечать. Он знал, что мама ничего ему не скажет. Не будет возражать или кричать. У нее не было на это сил. Именно поэтому он не хотел говорить. Ему казалось, что он ответственен за каждую морщину на ее лице.       — Гулять, — пробормотал он, глядя ей за плечо, стараясь не выглядеть неуверенным или унижающимся.       Следующий вопрос мамы был более осторожным.       — С кем?       — С Дэвидом.       Ее взгляд стал пустым, и это, наконец, разозлило его.       — Что? — резко бросил он.       — Я ничего не собиралась говорить, — ровным тоном произнесла мама, но для Саймона этого уже было достаточно. То, как она избегала этого, но при этом всегда бросала ему вызов, чтобы он что-то сказал. Потом она бы отвела глаза и сделала вид, что ничего не было озвучено.       — Отлично.       Саймон отвернулся и сел на диван, спиной к ней. Его тело действовало на автомате, пока мозг кипел от раздражения и пытался зацепиться за какую-нибудь связную мысль, кроме той, которая повисла между ними двумя, кислая от всех их эмоций. Он ждал, что мама, как всегда, тихо уйдет, но она неожиданно сказала:       — Меня это не беспокоит, Саймон. Но почему из всех… почему Дэвид?       Он знал, как это «не беспокоило» ее. Как гниющий мусор. Как глобальное потепление. Если с этим ничего нельзя было сделать, значит, это нужно было просто терпеть. Она видела и хуже. Она принимала его, потому что смирилась с его уродством. И это уродство было предпочтительнее, чем найти его голым в ванне не в себе от отходняка.       Саймон не собирался отвечать. Если бы он открыл свой тупой рот, ему пришлось бы объяснять, что никаких их — его и Дэвида — не было. И что он не такой, как она о нем думает. Но это было все равно что пригласить ее посмотреть, чем он занимался в собственной постели, и он хотел разодрать себе горло и оторвать член от одной мысли об этом.       В кармане его джинсов завибрировал телефон. Не глядя на сообщение, он встал с дивана и вышел в прихожую, быстро натянул грязные кроссовки и открыл дверь.       Дэвид сидел на крыльце и курил. Однажды Саймон ударил его по спине дверью, и с тех пор он предусмотрительно садился на самую нижнюю ступеньку и горбился, скрючивая все свои длинные конечности, как огромный паук.       — Ого, — прохрипел он, когда Саймон пронесся мимо него по лестнице. — У кого-то в заднице явно… — он запнулся. — Миссис Хэ.       Саймон обернулся и увидел, что его мама застыла в дверях, глядя на Дэвида с пустым выражением лица.       — Дэвид, — произнесла она. Потом подняла глаза на Саймона. — Когда ты вернешься?       — Не знаю, — ответил Саймон, честно и равнодушно.       — Пожалуйста, не потеряй свой телефон, — тихо попросила мама и закрыла дверь. Больше никаких обезьяньих воплей, тиканья часов, хруста разрезаемой картошки и тупого звука лезвия, спотыкающегося о деревянную доску.       — Приятно было повидаться, — сказал Дэвид закрытой двери, потом покачал головой и достал изо рта наполовину выкуренную сигарету. — Обожаю твою мать.       — Конечно. Потому что твоя — сука.       — Ага. Но если бы это были не мои слова, я пизданул бы тебе по роже.       Они некоторое время смотрели друг на друга. Саймону было все равно, но он хотел уйти подальше и вести бесполезные разговоры где угодно в другом месте.       — Я знаю. Ты собираешься остаться здесь с моей матерью, или мы пойдем?       — Ах, заманчиво, — протянул Дэвид, поднимаясь на ноги. — Что такой кусок говна, как ты, может мне предложить?       — Иди на хуй, — сказал Саймон и развернулся, чтобы уйти.       Дэвид у него за спиной рассмеялся и быстро нагнал его. Они медленно пошли по дороге в сторону станции.       Воздух был душным, но самая сильная жара дня уже начала отступать. В воздухе, изнывая и мечась, летали мухи, вокруг ярко цвела неподвижно застывшая зелень. Ни ветерка между листьями. Полоска муравьев ползла по каменной дорожке тротуара. Дома с аккуратно прибранными дворами молчали. По пути Саймон пару раз оглянулся вокруг, но мужчина, постоянно стоявший под окнами, исчез, и нигде поблизости его не было.       — Куда мы? — спросил он, прикрывая свою нервность любопытством, хотя ему было все равно.       — Куда-то, где тебе не понравится, — с весельем ответил Дэвид. — Ты, блядь, возненавидишь это место.       Саймон в принципе не любил город, так что, конечно, он бы возненавидел это место. Куда бы они ни шли. Тем не менее, он предпочел бы застрять в городе, чем в Кирквилле, дома. Это было одно из тех странных противоречий, настолько естественных, что Саймон не сразу понимал, что в них что-то не так. Ему нравилось в Стокгольме, хотя он действительно ненавидел каждый грязный и тесный переулок, каждый парк, каждую лестницу и улицу, ненавидел озеро и мосты и машины, которые стояли на дорогах. В этой ненависти была какая-то притягательность, принадлежность.       Неподалеку от пустующей станции они нашли маленькую мертвую птицу. Дэвид поднял ее за скрюченную лапку и выбросил в ближайшее мусорное ведро. Через минуту приехал поезд, они оплатили билеты (Дэвид оплатил, хотя по сравнению с Саймоном он был практически нищим) и уселись в пустом вагоне. Стены были испещрены бессмысленными надписями и посылами самого разного характера, от признаний в любви до призыва сатаны. Рекламные листовки либо были разорваны в клочья, либо тоже подверглись художественной переработке.       Пока вагон трясся, протаскивая их через зеленые поля и редкие жилые здания, Саймон мог чувствовать, как рука Дэвида, вытянутая вдоль спинки сиденья, дергалась, мог видеть, как Дэвид стучал пяткой по полу, и слышать, как его голова иногда ударялась о стекло. Он был больным, от него исходило лихорадочное тепло, и у него всегда были влажные от пота виски, вне зависимости от того, доставала ли его летняя жара.       Через пару остановок вагон оплодился людьми. Саймону казалось, что они с Дэвидом напоминали два трупа среди толпы живых, хотя, конечно, они были просто двумя грязными, разбитыми парнями, от которых не ждали ничего большего, чем несколько неприятностей; и уж точно никто бы не подумал сравнивать их с мертвецами. Мертвецы не потели и не дергались.       Вскоре город вырос и поглотил их маленький вагон. Они вышли на людной, шумной станции и направились на автобусную остановку, где пересели на автобус и заняли задние сиденья, те, где обычно в общественном транспорте ошивалась всякая шваль. Это были места для тех, кто искал неприятностей, но в то же время весь остальной автобус был создан как бы не для них, не для Саймона и Дэвида.       Автобус проехал мимо школы и направился в районы чуть дальше, делая сильный крюк, прежде чем свернуть в центр. Дэвид вытащил Саймона наружу прежде, чем автобус успел покинуть какую-то тихую, серую, непривлекательную улицу, полную мусора. Саймон разглядел опасно громкую компанию пьяных студентов в маленьком сквере неподалеку. Их крики были единственным, что давало жизнь угрюмому пейзажу.       Дэвид шел впереди, засунув руки в карманы своей черной куртки, и угловатое число 45 у него на спине плыло у Саймона перед глазами. Это была любимая куртка Дэвида. Он, вероятно, дал бы ее снять только со своего трупа.       Дэвид привел их в небольшой бар, темный и наполненный грохочущей музыкой. Там были черные стены и потолок, внутри которых хаотично извивались волны людей. Тусклый белый и красный свет плыл по ним, не высвечивая лиц, только контуры, перемешанные между собой, как части тела большого монстра. Было душно, пахло дымом и чем-то едким, не потом, не рвотой и не мусором, но, может быть, всем вместе сразу.       Саймон возненавидел это место, действительно.       Судя по тому, что у входа курили только недружелюбного вида мужчины в кожаных куртках, входить сюда мог кто угодно без всякого контроля. Не имело смысла задаваться вопросом, как Дэвид нашел этот бар. Он находил самые разные места самыми разными способами, и в худшие из них обычно тащил Саймона.       — Ну как? — идя сквозь толпу, Дэвид обернулся к нему с улыбкой, которая была почти волчьей. — Нравится здесь?       Саймон не обратил на него внимания. Он шел, засунув руки глубоко в карманы и спрятав лицо в капюшоне, откуда, как из маленькой безопасной пещеры, смотрел по сторонам, опасаясь локтей и изгибающихся тел. Музыка была резкой, быстрой и в то же время тяжелой, она обволакивала и подчиняла себе все, и каждый шаг Саймона, казалось, соответствовал ее ударам, и каждый вздох соответствовал ее темпу.       Они остановились в углу неподалеку от бара рядом с каким-то парнем в желтой шапке, сдвинутой на затылок. Парень удивленно обернулся, когда Дэвид окликнул его, но они были знакомы и быстро обменялись рукопожатием. Пока Дэвид говорил, Саймон просто наблюдал. Он едва ли слышал свои собственные мысли и едва ли желал ощущать колебания душного воздуха, поэтому сосредоточился на том, чтобы смотреть. Парень был молод, но не младше двадцати, и у него было странное пятнистое лицо, как будто кто-то наступил ему на рожу и отпечаток подошвы сохранился навсегда. Во время разговора он то и дело жевал какую-то траву, запихивал листья прямо в рот, и его губы изгибались и шлепали так, что обнажались крупные белые зубы. Потом его большие, почти выпученные, но, тем не менее, красивые глаза обратились к Саймону, и он сказал Дэвиду что-то, чего Саймон не слышал. Только когда Дэвид обернулся, Саймон понял слова:       — Эй, подожди здесь пять минут, ладно? Я сейчас вернусь.       Саймон только повел плечами. Когда они ушли, он огляделся и отыскал наименее людное и шумное место возле бара и направился туда. Свет там был приятнее, музыка менее громкая, и возле стойки сидела только одна женщина в короткой блестящей юбке и топе.       Забравшись на стул, он низко опустил голову и уткнулся взглядом в барную стойку. Она была немного липкая и покрытая крошками. Саймон остро чувствовал свою чужеродность. Он не был создан для этого места, и оно не было создано для него. Не потому что он был слишком молод и не потому что оно было слишком уродливо. Это ощущалось враждебно. Не жизнь и не смерть и не что-то между, а нечто иное, какое-то состояние, не объяснимое простыми понятиями. У Саймона были свои взлеты и падения, но даже самое глубокое дно, которого он когда-либо достигал, никак не соотносилось с этим местом и этими людьми.       — Как тебя зовут?       Саймон чуть повернул голову и увидел, что женщина за стойкой обращалась к нему. Она вдруг оказалась ближе, чем он помнил, и он захотел спрятаться. Он не испытывал к ней неприязни, но желал, чтобы она ушла.       — Саймон, — тихо, грубо ответил он, поглядывая на нее краем глаза.       Вокруг ее лица струился сладковатый дым. У нее была заячья губа. От этого она не становилась уродливее, но шрам был очень заметен.       — Как дела, Саймон? — без всякой интонации спросила она, и ее слова пьяно раскачивались, вытягиваясь и сокращаясь. — Прогуливаешь школу?       Он собирался отвернуться, думая, что если будет игнорировать ее, то она исчезнет, но в этот момент женщина сильно хлопнула рукой по стойке. Затем расслабленно улыбнулась ему и подняла ладонь, к которой прилип раздавленный таракан.       — Отвратительно, да? — сказал она, продолжая улыбаться, после чего зубочисткой отковыряла таракана и тот упал на пол. Ее взгляд снова нашел Саймона, и Саймон обнаружил в себе болезненную нужду рассмотреть ее с головы до ног и запомнить ее лицо, от блаженно рассеянного выражения до крошек туши под нижним веком.       Она как будто бы отвечала ему взаимностью, давая себя рассмотреть. А потом потянулась к топу и стащила его через голову, оголяя две маленькие острые груди.       Саймон в шоке отшатнулся и едва не свалился со стула.       — Оп-па, — чья-то рука поддержала его сзади, и, резко обернувшись, как загнанное животное, Саймон увидел Дэвида.       Тот перекинул руку через его плечо, потянулся к женщине и пощекотал ее под подбородком.       — Он еще несовершеннолетний, киска, — с лаской и насмешкой сказал он. — Оставь его в покое.       Она равнодушно улеглась грудью на грязную стойку, положив руки под голову, как будто собралась спать. Саймон все еще не мог оторвать от нее взгляда, но Дэвид потянул его за плечо и наклонился, чтобы сказать:       — Пошли отсюда.       Они вышли на свежий воздух, и Саймону показалось, что он мог остаться жить и спать на этой улице — так ему стало спокойнее. Даже зуд беспокойства, сидящий у него под кожей, заметно утих.       — Что ты там делал? — спросил он у Дэвида.       — Забирал кое-что. Увидишь потом.       Не удовлетворенный этим, желая разозлить его, Саймон сказал:       — Мне все равно плевать.       Дэвид только рассмеялся над ним.       — Конечно, мистер Мне Насрать.       Когда пьяные студенты начали кричать им что-то, он вцепился в куртку Саймона и поторопил его. Сзади, неподалеку от них, разбилась пивная бутылка. Саймон обернулся, и ему показалось, что он увидел диких танцующих обезьян.       — Куда мы теперь? — спросил он.       — Ко мне. Распаковывать покупки.       Им пришлось пройти несколько улиц и углубиться во дворы, чтобы добраться до дома Дэвида. Он жил в районе старых пятиэтажек, стоящих так тесно, что все соседи могли видеть друг друга. И неподалеку, возвышаясь над всеми ними, стояло высокое белое здание больницы с огромным красным крестом на вершине.       Дэвид жил на верхнем этаже, поэтому вместо того, чтобы заходить в подъезд, он, как всегда, повел их к пожарной лестнице. Она была уже хлипкой, и никто не пользовался ей много лет, но они все равно постоянно забирались на крышу, даже зная, что рано или поздно кто-нибудь из них может сломать себе ноги. Через крышу они спустились на пятый этаж, грохоча шагами и голосами по безлюдному тесному коридору, а потом оказались в квартире Дэвида.       Саймон знал, что такое старые дома. Их дом в Кирквилле был старым. Но квартира, где жил Дэвид, была как-то по-особому стара, в ней ощущалась захламленность и забытость, как в склепе. Повсюду была пыль, вещи лежали, нагроможденные друг на друга, потому что никто не хотел ни убирать их, ни наводить среди них порядок. Какие-то предметы казались использованными до такой степени, что были почти непригодны: скрипучий потертый диван с торчащими нитями, плита и чайник, покрытые ржавчиной, грязью и плесенью, рваные занавески на окнах, столы в крошках и подпалинах, грязная посуда, даже когда эту грязь было бы легко смыть при должном старании. Другие предметы не использовались вовсе и потому казались непригодными: склады книг до потолка на прогнувшихся полках, картины и фотографии на стенах, пустые стеклянные вазы, коробки и пыльные покрывала. В каком-то углу стояла гитара, расстроенная и бесполезная. Саймон ни разу не видел, чтобы Дэвид играл, хотя он умел, и сам Дэвид утверждал, что она стояла там дольше, чем ему было лет.       Они устроились на диване; пружины впились Саймону в задницу, но он уже привык к этому и ему было все равно. Дэвид принес ему с кухни стакан воды — это первое, что всегда давал ему Дэвид в своем доме, стакан воды, — а сам достал из кармана куртки бумажный пакетик, полный…       — Курил когда-нибудь? — спросил Дэвид, хотя прекрасно знал ответ.       — Нет, — ответил Саймон, с тупым смирением и очарованием наблюдая за его руками.       Дэвид сидел на полу и опирался на маленький столик, скручивая косяки с аккуратностью, даже когда его руки дрожали. Саймон тихо сидел на диване, поджав ноги и обхватив руками стакан воды. У Дэвида дома тоже громко тикали часы, но они всегда показывали неправильное время, потому что то работали, то не работали, а когда переставали работать, кто-то просто вставлял в них батарейки, не заботясь о том, чтобы перевести стрелки.       — Как там твоя подружка? — нарушая тишину, спросил Дэвид. В его голосе было легкомыслие, но ни любопытства, ни враждебности. Просто желание занять сухой язык и нарушить тишину.       Но Саймон ощетинился от вопроса, даже если постарался не показывать этого.       — Нормально.       Он не знал, почему решил позвонить именно Софи. Может быть, потому, что она была доброй; и эта ее доброта была чужой. Его мама тоже была доброй, но на ней уже лежал глубокий отпечаток Саймона, той боли, которую он ей причинил. Но Софи всегда оставалась чистой, как бы Саймон ни пытался оставить на ней грязь. И если бы она пришла и увидела его в ванне, полной ледяной воды, в грязной одежде, с лицом, больше напоминающим лицо утопленника, чем человека, ее бы это не коснулось. Она продолжала после этого подходить к нему в школе и разговаривать так, будто они были друзьями, хотя с редким намеком на то, что он неуравновешенный тупой ребенок, за которым следовало присматривать. Это было ничего. Он готов был терпеть это от нее. В конце концов, она была чужой, с этой ее добротой и чистотой.       — Кто-то злится, — заметил Дэвид с улыбкой, не глядя на него, увлеченный своим корявым косяком. — Не бойся, я не ревную.       — Оставь ее в покое.       — Почему? Она приятная. Даже поздоровалась со мной несколько раз. Не каждый день встретишь кого-то, кто готов здороваться с дерьмом на улице. Это мило.       Он чуть прищурился. Шрам под глазом, бледный и давно заживший, некрасиво растянул кожу и искривил его выражение. Его правый глаз видел хуже, и из-за искажений зрения у него постоянно болела голова. Он рассказал об этом Саймону однажды, едва соображающий из-за всего того алкоголя, который был у него внутри. Саймон, даже несмотря на то, что едва ли помнил ту ночь, все еще до отвращения явно слышал звуки, с которыми Дэвид опорожнял желудок, чуть ли не целиком засунув голову в старый унитаз.       — Кто тогда я? — сухо спросил Саймон. — Если тусуюсь с тобой. Герой?       — Не-а, — ответил Дэвид. — Просто такое же дерьмо. Готово. Первая затяжка для моего друга? Справишься?       Он не справился. Дэвид смеялся над ним. Но потом все пошло лучше, и они сидели, развалившись на диване, смотрели на потолок, и дым, и пыль, летающую в желтой полоске закатного солнца, что проникало через щель в шторах. Это был единственный свет в комнате, и все вокруг казалось приглушенным, серым. Надвигающаяся темнота была опасна; Саймон знал, что в ней живут монстры. Но минута за минутой, и он уже начинал жаждать этой темноты со всем, что в ней обитало. В конце концов, эти монстры были его собственными, и он их заслужил.       — А тебе хоть бы хны, да? — спросил Дэвид некоторое время спустя, глядя на него глазами, полными улыбки.       — Башка кружится, — ответил Саймон. — И все.       Дэвид рассмеялся.       — Тошнит?       — Нет.       — Выпей воды.       Саймон послушно отпил из стакана. Вода была теплая и неприятная на вкус. Дэвид потянулся к нему и стащил с его головы капюшон, затем дернул за грязные всклокоченные пряди. Саймон злобно дал ему по руке, и Дэвид ответил тем, что шлепнул его ладонью по щеке, не то в качестве ласки, не то в качестве наказания.       — Принеси водки, — сказал ему Дэвид, отталкивая его лицо. — В холодильнике.       Саймон так и сделал. Он ненавидел пить, но этим всегда заканчивалось, когда он оставался рядом с Дэвидом. В отличие от Дэвида он быстро пьянел и, пьянея, был тихим. Отчасти это было приятно. Границы между приемлемым и неприемлемым, желаемым и нежелаемым размывались, и он мог делать все, от чего бы отказался, из страха или неприязни, в здравом уме. К тому же, иногда это становилось действительно весело. Они с Дэвидом однажды дошли до того, что принялись сравнивать свои члены. Все это, конечно, кончилось короткой страстной дрочкой на полу, и казалось, что не могло быть лучшего решения, лучшего исхода. Саймон ненавидел это. Или ненавидел то, что мог делать это без стыда только одурев от алкоголя.       От двух тяжелых глотков водки у него только сильнее заболела голова.       — Бедняга, — сказал Дэвид, глядя на него странно размытым взглядом, словно видел множество вещей одновременно. — Со мной не весело, да? Я не могу это так оставить.       Тогда он потянулся к одной из множества засранных полок своего дома и достал оттуда красную баночку с оторванной этикеткой. Она путешествовала в его пальцах, как в руке фокусника. Саймон поймал баночку и услышал, как в ней гремели таблетки. Он поднял тяжелый, пытливый взгляд на Дэвида.       — Что это?       — Хорошая вещь.       — Откуда?       — В больнице дали.       Саймон неуверенно опустил глаза на таблетки. Попытался сковырнуть ногтем остатки этикетки. Потом Дэвид вцепился ему в загривок и поднял его голову, чтобы они смотрели друг другу в глаза.       — Эй, не парься, — сказал он мягко, убеждающе, с улыбкой, расколотой в нескольких местах, и он был как никогда красив, уговаривая Саймона разрушить свою жизнь, снова. — Три таких штучки, и тебя ждет самый лучший приход в твоей жизни. Только представь, ты и все твои худшие кошмары. Разве не потрясающе? Подумай о своей маме, Саймон.       Разве она хочет такого сына, как ты? Разве ты не причинил ей достаточно боли, не разорвал ей сердце больше раз, чем это возможно? Разве ты не собираешься сделать это снова, а потом снова и снова, до тех пор, пока ты жив и остаешься таким, какой ты есть, испорченным, слабым, грубым, одиноким, тупым, жалким, трусливым; разве это не отвратительно, жить так, как живешь ты, будучи уродом, притворяясь человеком, у которого еще есть шанс, нося обреченность под кожей, давая ложную надежду тем, кто думает, что у тебя еще может быть будущее; разве не было бы здорово проглотить целую кучу этого дерьма и остаться здесь навсегда, в собственной блевотине, рядом с кем-то, кто заслуживает этого так же, как ты; разве не замечательно разочаровать всех, кто надеется, разве не замечательно показать им, наконец, правду, потому что их вера раздражает, утомляет, отягощает, потому что их вера не несет ни спасения, ни правды; разве ты не жаждешь этого разочарования, в конце концов; разве ты не жаждешь страдания.       Но разве ты заслужил это страдание? Нет, ты только начинаешь. Ты получишь боль, когда постараешься.              Саймон проснулся от жужжания. Открыв глаза, он увидел муху, которая ползла по его руке. У него не было сил дернуться или смахнуть ее. Ощущение собственного тела навалилось на него разом, и любое движение, казалось, требовало больше сил, чем у него имелось. Его рот был приоткрыт, и он закрыл его, челюсть странно, но безболезненно щелкнула.       Тогда он понял, что лежал на земле, лицом наполовину впечатанный в грязный асфальт. Чем яснее он осознавал этот факт, тем больше нарастала паника, и только благодаря этой панике он заставил себя подняться на четвереньки. Голова болела, взгляд плыл. Ему было очень плохо. И страшно. В последний раз, когда ему было так плохо, он засунул себя в ледяную ванну, позвонил Софи и думал о том, чтобы утопиться, пока она не пришла. После этого он думал, что жизнь не могла стать хуже, что все должно наладиться. Но этого так и не произошло. Ему все-таки следовало утопиться.       Неожиданно в голову пришла мысль, что в этот момент следовало заплакать. Но слез не было, были только боль и тошнота. Он полагал, что проблевался за ночь достаточно, судя по вкусам во рту, но горло охватывали фантомные спазмы.       Саймон сел и огляделся. Он оказался в незнакомом переулке возле незнакомых домов. Неподалеку стояла помойка с переполненными контейнерами, возле которых валялись разорванные пакеты с мусором. От него воняло, на одежде были пятна грязи и рвоты. В толстовке ему удалось найти немного мятых денег, но не телефон.       Его мама просила его не терять телефон. На этот раз он захотел заплакать, но все равно не смог, не было никаких сил. Все внутри него было сухо, словно его выжали, как тряпку. Горло теперь сдавливала чистая паника, а не тошнота. Он был один посреди переулка, в рвоте и дерьме, едва отошедший от каких-то таблеток, и не знал, что делать.       Несколько минут спустя паника забрала последние силы, и ему стало все равно. Он заставил себя встать и пошел прочь из переулка, оглядываясь по сторонам в поисках хоть чего-то узнаваемого. Через некоторое время улицы стали знакомыми. Он оказался недалеко от школы. Оттуда он знал, как добраться до станции. С облегчением он мысленно поблагодарил Дэвида за то, что тот вчера купил им билеты. Без этой мелочи в карманах он не смог бы уехать домой; его сумка осталась у Дэвида или была потеряна.       Так что он добрался до станции, купил билет и вошел в поезд. Люди смотрели на него, как на наркомана, и, когда он опустился на свободное место, от него тут же отодвинулись подальше. Кто-то даже встал, чтобы уйти. Саймону было все равно. Он только обхватил себя руками, пытаясь сдержать лихорадочную дрожь, и наблюдал за вагоном из-под прикрытых век, боясь, что кто-нибудь вызовет полицию. Колеса поезда гремели, и в окнах проносились городские здания, сливающиеся в темную непроницаемую стену.       Несколько раз его глаза смыкались, и он впадал в дрему, из которой выходил резко дергаясь. На грани между сном и явью он слышал крики обезьян и мужской голос, ровный, успокаивающий, со звучащим в самой глубине любопытством и восхищением. Тогда он просыпался, открывал глаза и видел вокруг людей с головами жирафов, обезьян и волков. Но это было нормально. Он и не ожидал увидеть человеческие лица. Даже не заметил, что что-то было не так.       В самом конце он снова оказался один в вагоне. Когда поезд остановился на станции в Кирквилле, Саймон почти бегом бросился через площадь. Мир опасно плыл, но он боялся, что кто-нибудь из охранников увидит его и задержит. Поэтому он шел по искривленной дороге, пытаясь убедить себя, что она на самом деле была прямая, и вскоре кривые дома стали похожи на знакомые дома его района. Он сбавил шаг, остановился и подождал, пока реальность обретет прямые углы и ровные грани.       Зеленые деревья. Затихшие дворы. Темная полоска муравьев на тротуаре. Птица, которую Дэвид вчера выбросил, почему-то снова лежала у дороги.       Саймон добрался до своего старого дома с темными окнами и поднялся по ступеням. Какое-то чувство заставило его обернуться, и в конце улицы он увидел знакомого мужчину, который неподвижно стоял и, казалось, смотрел на Саймона, странно улыбаясь. Саймон ощутил отголосок прежней злости, но этот отголосок был слаб и затих так же, как и появился.       Подумав, что разберется с этим человеком позже, он открыл дверь и зашел в дом, где мама готовила обед на кухне, а по телевизору шла передача о дикой природе и голос диктора успокаивающе рассказывал о жирафах и обезьянах.