Праздник семьи

      Я совсем чужой на празднике своей семьи. Рефлексирую, смеюсь и плачу над своей судьбой. Как же человек мог родиться у свиньи? Почему же я особый, почему я не такой?       Альберт выдохнул, галантно улыбаясь родственникам, имена которых он не помнил. Они редко появились в его жизни и имели только одну задачу — чтобы он подыгрывал им. Он почти жалел, что не мог взять вино и напиться до чёртиков перед глазами. Валяться с диким похмельем казалась лучшей перспективой, чем выслушивать новые стенания родителей, которые всё обсуждают всех и каждого. Всё сводилось к статусу.       Он ловко выскользнул из объятий троюродной тётушки, желающей сбагрить его на свадьбу с дочкой. Его брала дрожь от касаний людей и от планов, что они строили на его жизнь. Позолота не могла его больше обмануть. Он давно понял, что всего лишь интересная игрушка в руках отца, что сейчас болтает с незамужней графиней (или дочерью барона). В воздухе чувствовалось, как жена посылала на неверного мужа проклятия. Без толку-то.       Возможно, ему было жаль эту девушку, которую несколько лет замужний граф кормил обещаниями. Прекрасная птица, лебедь, которой оторвут крылья и золотистые волосы вместе с карими глазами, что добавят в салат в качестве закуски. Но по итогу она тоже была частью этого маскарада зверей и не могла его понять. Лица мелькали, серые пятна в его киноплёнке воспоминаний.       Люди не видели его, а он видел, как они обсуждали его титул. Он только слово в золотой обёртке. Он покосился на брата, что стоял в сторонке, не принимая участия в танцах. Все люди здесь казались ему ниже, и он не хотел одаривать их своим присутствием.       Альберт незаметно для дворецкого отошёл к столику с алкоголем, незаметно украв бутылку крепкого вина. Ему просто нужно всё забыть. На балконе никого нет. Просто нужно забыться. Пятна, касания, титул. Он снова выдохнул, с дерзостью напитав себя пойлом с вишнёвым привкусом.       Вино горчит и его слишком быстро клонит в сон. Кажется, он выпил всю бутылку. Он мог бы притворно всплакнуть, но сон уже унёс его за собой.       Во сне он себя любит.       Как бы мне хотелось уродиться дураком. Просто так, так не ощутить всю грязь и деградацию по кругу. Как бы мне хотелось не стыдиться с кем знаком, не закатывать глаза при встрече и здороваясь за руку.       Альберт сквозь пелену слышал, как его обвиняют в пренебрежении своим статусом. Когда надо, отец говорил на особенно завышенных тонах, порой переходя на рычание, что при его комплекции напоминало хрюканье. Конечно, уход наследника и этот поступок не остался незамеченным. Вот неслыханно, ведь пить алкоголь в таком возрасте... в четырнадцать лет... да ещё и уснуть с улыбкой на лице. Это было неприемлемо. Матушка стояла позади него, прожигая спину ледяным взглядом. Она сама была не лучше, прожигала взглядом соперницу, но ей-то было виднее, кто тут виноват.       В голове всё стояло ходуном, а в желудке словно устроили кровавую бойню. Этот способ уйти от реальности помог (хотя бы теперь он понял, что пить стоит с осторожностью). Он не считал себя таким уж виноватым. Уж простите, но юноши его возраста тоже напились, и при этом лезли к дамам.       Но он-то должен быть идеальным до скрипа в зубах.       Быть послушной скотиной, птицей, что не вылетит больше из гнезда, ибо крылья сорвали с мясом.       Он подавил в себе желание закатить глаза. Только устало пробормотал, скорее обращаясь к себе, чем к отцу и матушке: — Мне надо найти яд...       К счастью, его не услышали. Хотя если бы и услышали — что взять с неудавшегося алкоголика? Отец всё кричал, словно превращаясь со стороны в свинью. Мать впила ногти в его плечи, призывая молчать. Он предполагал, что после них останутся следы, впрочем, никому до этого не было дела. Скандал был семейный, уход заметил только брат, и с радостью всё рассказал отцу, явно приукрасив то, что увидел.       Плевать, к этому он привык. К ненависти к себе и к миру.       Хотя говорить об этом было легче, и потому он держал пистолет в шкафчике у кровати.       В этой жиже я погряз и теперь я сыт по горло. Выбраться отсюда стало просто голубой мечтой. Будь я идиотом, мне бы все понравилось бесспорно. Почему я это вижу, почему я не такой?       Он всё ещё любимец на словах с отметкой позора.       Альберт держал в руках пистолет, что чудом своровал у отца. Одна пуля могла бы решить проблемы лучше, чем вино. Но это не выход. Он изможденно упал на колени, больше не сдерживая слезы. Не мог снова взять себя в руки и нажать, черт возьми, на курок. Любил себя? Увольте, мечтать в пьяном бреду сигануть с балкона и переродиться птицей явно не признак любви к себе.       Он засмеялся над собой. Проще просто улыбнуться и сказать: «Я счастлив». Все поверят. А его это убьёт, но медленно, не так, как пуля.       Очаровательная смерть длиной в жизнь.