Балбесы

      Деревня наша, конечно, пиздец глухомань, начнешь рассказывать, никто не верит. Советский союз уже лет пять как развалился, а у нас в школе портрет Ленина повесили, потому что директору из райцентра разнарядка дошла.       У нас как шутили: есть в тайге болото, за болотом твердь, а за твердью — пердь. В этой перди наше Огольцово. Так и жили с отставанием в пятилетку и до сих пор живём. Один только телевизор нам показывает, какой там, за лесом да за горами, нарядный народ ходит, капитализм строит, а у нас тут всё по-старинке: ягоды, грибы, шишки кедровые, самогон, беличьи шкурки, баня по субботам. Из двадцатого века только электричество взяли, остальное как-то мимо пролетело, как тучка по небу.       Тайге-то что — ей хоть царская власть, хоть коммунизм, хоть демократия. Один хрен. Лес стоит, болота преют, медведи по весне за околицей гуляют, какая нынче власть не спрашивают. Места дикие, и народ дикий.       Но история-то не про медведей, конечно, это я вам так рассказываю, чтобы обстановку обрисовать, в плане экспозиции. История-то про другое — про то, как мы с друганом моим первый раз напились, и что из этого вышло.       У Кольки Подельникова батя в доме колхозника истопником работал. Дом колхозника — это навроде гостиницы для тех, кто мимо едет, — только жили там не проезжие, а местные, как в обычном доме. Это называется общежитием: длинный коридор с дверями по одну сторону — у кого одна комната, у кого две, — а в конце коридора общая кухня и душ, только он никогда не работал. Сам по себе этот дом колхозника — обычный барак, но не скажешь ведь «Барак колхозника», вот и назвали поприличней.       У Подельниковых было две комнаты, потому что двое детей (у Кольки была ещё младшая сестра), к тому же Колькин батя, кроме истопника, был там еще и сторожем, и дворником, и вообще после коменданта вторым человеком. Ему даже подсобное помещение полагалось.       Работа у него была не шибко творческая, и он гнал самогон — для души. Тот самогон в деревне очень высоко ценился, потому что был у Подельникова-бати свой секрет: он его делал не из сахару (сахару в сельпо не было), а из конфет «Подушечка лимонная» (конфеты в сельпо были). Взрослые про подельниковский самогон говорили «Чистый мед». Это была неправда, на мед было совсем не похоже, но у взрослых свои вкусы.       Мы с Колькой тот самогон тоже попробовали на четырнадцатую мою весну, как раз в том году, когда мне родители Денди подарили за то, что я в лесу насмерть не замерз.       У меня такой характер паршивый, что мне запрещать чего-либо без толку, я все равно сделаю. Помню, мелкий был, батя сказал, чтоб я в розетку не лазал и чего попало туда не совал. Дёрнет, говорит, тебя, охламона, будешь знать. Ну, ясное дело, я её тут же ножом подковырнул! Хорошо у ножа ручка была деревянная — на ладони только ожоги от клёпок остались. Так и с остальным всем: курить мне было нельзя, но я курил, хоть мне не очень-то и хотелось, — а раз запрещают, так обязательно буду. Школу прогуливать, хамить, ругаться, двойки таскать, со спичками играть — ну, вы поняли.       Против этого моего характера у мамки никаких средств не было — та только ругалась да в слезы чуть что, а у бати средство имелось — ремень. Мне тем средством регулярно по заднице прилетало — то за одно, то за другое, а иногда и «по сумме заслуг» — это батя так говорил, когда я чего-нибудь совсем удивительное вытворял или если много разного накопилось.       Вот и в тот раз так же — мне этого самогону даром не надо было, раз у меня Денди имелась, но батя как-то раз за обедом, приняв на грудь стопочку, сказал:       — Ох, мать, чистый мед. Будто колокола в душе зазвенели! Только ты, Борис, — это уже мне персонально, — не вздумай дрянь эту пить! Слышишь?       — Да уж, Боренька, — добавила мама, — ты нас не расстраивай, не надо.       «Ну ладно, товарищи, — думаю, — раз вы настаиваете…»       Я с Колькой не особо-то и дружил — так, приятельствовали. Личностью он был довольно заурядной, без изюминки, ничем особо не интересовался, не блистал. Мне с поселковыми куда интересней было: те по сравнению с нами в культурном месте жили — от них и поезд до города ходил, и школа своя была, каменная, в два этажа, и кино к ним иногда привозили, и библиотека была, и спортивный клуб с проститутками — цивилизация, одним словом.       У меня среди поселковых много друзей было, да только к ним не набегаешься — за пятнадцать-то верст. Зимой прямиком через лес на лыжах можно, летом на велике, а весной да осенью шиш дойдешь, разве что по дороге подкинет кто. Вот и выходило, что я в распутицу был отрезан от просвещенного мира, и приходилось мне довольствоваться ближним кругом общения.       Впрочем, уважать Кольку тоже имелось за что. Во-первых, он круче всех плевался, потому что был щербатый — передний зуб он себе высадил, упав в детстве с кедра. Во-вторых, хоть мы и учились в одном классе, а он был меня старше, так как остался в шестом на второй год — как ни крути, а событие. В третьих, после этой истории появился еще один повод, но об этом позднее. Главное — что он легко мог достать того самого самогона.       В ту пору купить и сигареты, и алкоголь, — да хоть что — проблемой не было. В райцентре, где тебя никто не знал, запросто продавали. Или хоть в поселке, в ларьке возле станции. А вот в сельпо хрен ты купишь — баба Вера ни за что не продаст, да еще родителям донесет, что интересуешься товаром не по возрасту. Приезжала еще в деревню автолавка — в той тоже было и курево, и бухло, только каждый раз выстраивалась к ней такая очередь, что никакой возможности не было купить без огласки.       Сигареты я воровал у отца — он курил как паровоз по две пачки в день и пропажи не считал, а вот самогон прятал на чердаке, а чердак запирал на замок — будто чувствовал что.       В общем, без Кольки было не обойтись.       — Я-то достану, только ты это пить не будешь, — усмехнулся он, когда я озвучил культурную программу.       — Чего это?       — Дрянь редкостная, куда тебе. Ты и проглотить-то не сможешь!       — Иди ты. Я еще тебя перепью!       — Ну, смотри, — сплюнун он, обозначив таким образом, что простая дегустация превратилась теперь в соревнование.       Пьянствовать решили в субботу. Удобно было отвести под это дело целый день — я хоть и хорохорился, а в глубине души не был уверен, что огненная вода никаких пертурбаций над моим организмом не учинит, а так была надежда, что к вечеру само выветрится.       Родители, как на зло, были ко мне удивительно добры и внимательны: мамка сготовила на завтрак мои любимые оладьи, батя завел разговор про рыбалку — хорошо бы, мол, как большая вода уйдет, денька на три с палаткой на реку съездить, на дальние места, леща да щуку подергать, и вообще — давненько он с сыном не выбирался никуда, так и забыть можно, какой парень-то растет хороший. Мамка поддакивала, дескать, и правда — вот уж повезло с мальчиком, так повезло, как будто вчера только не гоняла меня по двору веником, поймав с сигаретой. В общем — сплошная семейная идиллия.       Я бы в другой раз и сам проникся такой атмосферой и никуда бы по кривой дорожке не пошел, но во-первых, с Колькой зарубились уже — неудобно было отказаться, а во-вторых, очень уж меня разбирало любопытство про колокола в душе и прочие ощущения, о которых другие ценители самогона рассказывали. Так что пришлось идти.       Колька ждал меня у третьего дома с серьезным и деловым видом. Ни радости в нем не было видно, ни азарта, ни того предвкушения, которое бывает у ребят, идущих на дело интересное, но запретное. Только суровая решимость, будто мы не бухать собрались за околицу, а на медведя с голыми руками.       Поручкались мы и пошли нестроевым, но решительным шагом по деревенской дороге прочь от дома — в тайгу. Мне Колькина суровость передалась сразу — ясно было, что важное дело идём делать, а не в игры какие-то играть.       Шли молча под тревожный стрекот сорок да чавканье грязи под ногами. Я только раз глянул на Кольку вопросительно — что-то у него на груди под курткой оттопыривалось, а он кивнул в ответ — мол, всё путем, на этом обмен любезностями и закончился.       Зашли мы недалеко, до ближайшего поваленного дерева. Место сухое, солнечное, вокруг шербушит что-то, дышит — природа оживает после зимней спячки.       В лесу весной главное запахи. Летом-то привычно — хвоей там, прелыми листьями, травами, мхом, грибами пахнет, а весной каждый раз чудо — не было ничего, снег один да елки-сосны, и вдруг оживает: корой тянет, землей влажной, сухостоем, шишками, соком древесным, живицей, чагой. Жирно так, густо, сладко, аж голова кружится. Снег ещё лежит, под ногами корка ледяная хрупает, а вокруг весна.       Устроились мы с комфортом. Куртки на дереве разложили, солнышко нас греет, птички щебечут — благодать. Колька достаёт из-за пазухи бутылку из-под лимонада, резиновой пробкой заткнутую, и жестяную кружку, с которой в поход ходят.       — Ну чё, — говорит, — поехали?       — Поехали, — говорю. — Не тяни.       Он пробку вынимает, наливает бурды этой в кружку и мне сует:       — На пей, раз смелый такой.       — А ты, — спрашиваю, — не будешь, что ли?       — Не ссы, — ржёт. — Я тебя догоню, не оторвешься!       Ну, после таких слов, ясное дело, назад не повернуть. Мне, если честно, не по себе маленько было, я до этого только вино пил, когда родители угощали, ну, и шампанское на Новый год, когда оно бывало. А тут сразу видно — не вино, совсем другого класса напиток.       Я в кружку заглядываю — там чуть желтоватое, будто чай спитой. Нюхаю и понимаю очень четко, что зря я всё это затеял.       — Ты, балда, не дыши, только хуже будет! — кричит Колька, а поздно уже.       От одного запаха меня скрутило, будто в голову лом воткнули. Гадость такая, что не то что пить — смотреть на нее тошно. Вся смелость по углам разбежалась, как мыши от кота.       Что же мне, думаю, делать? Пить это никак нельзя и отказаться нет возможности — на всю жизнь позор.       Колька ухмыляется, достает из кармана две конфетки лимонных и что-то странное в мятом пакете.       — Вот, — говорит, — закуска ещё. Огурец соленый. Батя только ими и заедает.       Что ты, — думаю, — зараза, издеваешься? Тут чем ни закусывай, один хрен — смерть. А Колька ещё глядит ехидно, ждёт, типа, когда я опозорюсь.       Ну, куда деваться — пью. Первым же глотком жжет так, будто кочергу горячую в глотку сунули. В кружке налито на два пальца, а мне кажется целое море. Губы щиплет, даже непонятно, допил до конца или нет. Не дышу, глотаю только. Оно сразу назад лезет. Я опять глотаю. Так и боремся.       В глазах темно, в груди горит всё. Тошно, хоть назад родись! Как допил — сам не помню. Сижу, вдох сделать боюсь — воздух и тот обжигает. Колька ржет, огурец мне сует, я кусаю.       — Ниче, — говорит, — первая всегда тяжело идет! Смотри не блевани.       Пойло это у горла стоит, так и ждёт, когда я рот открою, чтоб на улицу выбежать. Хрен вам, — думаю, — не на того напали. Ну, батя, где твои колокола?       Колька себе наливает, пьет. Я смотрю. Мастер, конечно — сперва резкий выдох, потом в два глотка выпивает и огурцом закусывает. Даже не морщится почти. Круто.       — Наливай, — говорю я, мне его ужас как хочется обставить.       — Да погоди ты, — отвечает. — Чего прям залпом пить? Успеется.       — А мне, — говорю, — не успеется. Нефиг сидеть, наливай давай!       Он льёт специально побольше — полкружки почти — и смотрит на меня с ухмылкой. А у меня характер такой, что со мной лучше не шутить — я на спор что угодно сделаю, лишь бы слабаком не считали.       Выпил. Залпом.       Колька огурец тянет, я головой верчу, конфету — рукой машу. Зубы сжаты, чтоб назад не вырвалось. Терплю. Ей-богу, если такое для радости делать надо, то ну его в жопу.       Я уже сам не рад, что на самогон этот подвизался. Что это, думаю, за соревнование такое? Будто кто говна больше съест, глупость какая-то! И тут началось…       Всё поплыло, зашаталось мягко так, медленно. Вокруг словно вода теплая. Колоколов не слышно, но на душе и правда хорошо. Дерево поваленное подо мной оживает, брыкается, а мне весело.       Я на Кольку смотрю, а у него рожа кривая, он говорит чего-то, а кончик носа вверх-вниз ходит, как у крысы. Я ржу. Голова кружится, язык во рту словно чужой — ни слова не выговорить, и всё вдруг смешное. Огурец этот надкусанный, шапка на Кольке петушком, глаза его пьяные.       «Тилявизер» — это Колька так говорит. Меня аж пополам от смеха крючит. Мне так хорошо, что аж плохо.       — А всё-таки я тебя перепил, а? Будешь знать теперь! — хочу сказать я, а выходит ерунда какая-то, только слюни изо рта летят.       — Чио? Ч-че? — не понимает Колька.       — Дук. Дурк. Я! — тычу я себя в грудь. — Я тя сделал! А?       Колька ржёт. В бутылке ещё осталось, и он разливает. Пьет сам, заедая конфеткой, остатки выливает мне. Я пью — легко, словно воду — и падаю с дерева.       Хохот такой громкий, что, кажется, и в деревне услышат.       Дальше помню, мы стоим пьяные в дребедень. Колька сигарету закуривает не с того конца. Потом я. Разговор у нас какой-то серьезный, что-то мы такое обсуждали важное — глобальное даже. Про жизнь, про вселенную, про школу.       Колька отошёл поссать. Стоит там, качается, как тростник на ветру, насвистывает что-то, я за дерево держусь, его жду, и вдруг он как заорёт:       — Медведь! Медве-едь!       А я ему:       — Ага, хорош пиздеть, нашел дурака!       И тут из-за широкой ёлки и правда выходит Мишка.