Самый медленный танец

Я люблю, я люблю, моё чудо, я люблю тебя вечно и всюду, и на крыше, где детство мне снится, и когда ты поднимешь ресницы, а за ними, в серебряной стуже...

      

      

***

                    Первый раз Кэйа приглашает Дилюка на танец спустя несколько месяцев после своего появления на винокурне. Близится званый вечер у Лоуренсов, на который господин Крепус наконец-то решает взять и его. Это будет его первый выход в свет в качестве приемного сына Рангвиндров и Кэйа не может опозориться. Он помнит о своей миссии и о последних словах, что сказал ему отец, хотя с каждым днем жить одними только воспоминаниями становится все труднее.              Винокурню и свою новую жизнь полюбить оказывается до смешного просто. В доме постоянно пахнет свежим хлебом, на улице — тепло и интересно, кровать — мягкая и большая, а смех и песни работников — веселы и беззаботны. А еще тут есть Дилюк. Когда Кэйа увидел его в первый раз, то подумал, что того окунули в банку с красной краской или кинули в волшебный костер — он не мог представить, что у кого-то в мире может быть такой цвет волос и глаз. У господина Крепуса тоже были волосы цвета закатного солнца, но у Дилюка они, пышные, густые и мягкие, словно были сотканы из тончайших огненных нитей. Однажды вечером, когда они оба лежали, уставшие после бесконечных догонялок и пряток, на прохладном полу в библиотеке, Кэйа не удержался и робко прикоснулся к одной из прядок. На ощупь она была чуть волнистой и совсем-совсем не обжигающей. Но пропускать ее сквозь пальцы все равно было очень приятно.              А еще у Дилюка были, ну... глаза. Большие и округлые с густыми, но почти незаметными ресницами, они напоминали драгоценные агаты, что он видел когда-то давно в лавке диковин. И если про Пиро-архонта Мурату и огненновласый народ, что впитали ее идеалы и силу, и несли теперь их как знамя с гордо поднятой головой, Кэйе сказкой на ночь рассказала Аделинда, то происхождение такого цвета глаз оставалось загадкой. Горничная на его аккуратные вопросы лишь чуть грустно улыбалась, оставляя Кэйю без ответа.              «Может быть», — все-таки сдавшись однажды сказала она, — «Его просто заприметили боги и поцеловали в макушку»              Кэйа тогда вздрогнул. Он знал, что взгляд богов не значил ничего хорошего. Пусть лучше они никогда не смотрят ни на Дилюка, ни на его дом.              Впрочем, с этими надеждами Кэйа давно опоздал. На цепочке у Дилюка уже висел дар от архонтов, знак признания его стараний самой Селестией. Дилюк относился к нему с безразличием, он говорил, что и без глаза бога все равно бы стал рыцарем и защищал бы Мондштадт.              «...и тебя, Кэйа! И почему вам всем так важна эта стекляшка? И тебе, и отцу! Сам магистр Варка сказал, что герой — не тот, кого признали боги, а тот, кого признали люди!»              И тогда Кэйа понял, что самым удивительным в Дилюке были не цвет глаз и волос, не ненужная ему алая блестяшка. В нем было столько доброты, что она била из него словно родник в Спрингвейле. А сам Кэйа был слишком слаб перед этой волной теплоты и заботы — и уже не мог представить своей жизни без задорного смеха, побегов на озеро, где они мочили ноги в колодезно холодной воде, без лазания на деревья и игр в рыцарей, без ежевечерней возни на ковре и засыпаний под одним одеялом — когда Дилюк хихикает каждый раз, случайно касаясь ледяных пяток Кэйи.              — Ты — моя личная ледышка! —- и, не слушая возражений, ныряет под одеяло и прижимает его ступни к своему животу, — Я слышал, что так отогревают замерзших на Драконьем хребте! А давай представим, что мы искатели приключений, которые хотят разгадать его тайны?!              И как в это время думать о своем долге перед давно погибшей страной, о своей миссии и отце, голос и взгляд которого уже медленно начинают таять в дымке прошлого?              Но забыть не получается. Прозвучавшие в вое ветра слова встают перед Кэйей в кошмарах, бьют по беззащитной душе молниями — и он не знает, что с этим делать. Как скоро он исполнит свое предназначение, и отец вернется за ним? Сможет ли он, не оглядываясь, уйти из этого теплого места? Вырвать свою привязанность ненужным сорняком из своего сердца? Кэйа не знает. Долгими ночами он лежит без сна, вслушиваясь в спокойное дыхание Дилюка — и ему больно и страшно. Но с утра под светом клыкастой улыбки, на завтраке с поджаренным хлебом, политым тягучим сладким-пресладким медом, его метания отступают и прячутся в тенях. Кэйа не знает, что ему делать, когда ему придется сделать выбор — и там, и там лежат теперь важные для него вещи, которые он просто не может потерять.              Когда господин Крепус, приехавший на несколько дней из городского особняка, объявляет, что они приглашены на торжественный прием у Лоуренсов, Кэйа замирает. Вот оно! На этом приеме соберутся все знатные и имеющие влияние люди Мондштадта — и может быть там он сможет узнать что-то полезное для своего долга (эта, в первые секунды, радостная мысль вдруг почему-то причиняет ему боль, но он старается не думать о ней). Когда они остаются наедине, Дилюк раздраженно вздыхает:              — Опять эти сборища. Не люблю их!              — Почему? — удивленно спрашивает Кэйа. Дилюк был дружелюбным и веселым, ему должны были нравится такие мероприятия.              — Да потому что… — тот как-то обреченно машет рукой, — там скучно. Все тебе улыбаются и говорят приятные вещи, а на самом деле имеют в виду совсем другое. Бегать нельзя, громко говорить нельзя, вообще лучше не говорить, пока к тебе не обратятся. А все на тебя глазеют — словно я статуэтка какая-то! Еще и танцевать заставляют…              Кэйа неопределенно хмыкает в ответ. Что-то такое он себе и представлял. А вот фраза про танцы его настораживает. Он слабо представляет традиционные мондштадские танцы — а вдруг без них он не сможет подобраться к тем, к кому надо?              — Дилюк, — просит он, — а научи меня танцевать!              — Кэйа, ну неееет, — стонет Дилюк, — Я не люблю! Давай лучше позовем в гости Джинн — она тебе все покажет!              Наверное, так действительно было бы лучше. Клан Гуннхильдр был также влиятелен и известен, как и Рагнвиндры, и подружиться с Джинн действительно стоит. Но это — первый раз, когда Дилюк отказывает ему в чем-то так категорично. Сердце колет обидой столь сильно, что этого не ожидает даже сам Кэйа. Он садится, опустив голову и прячет лицо за волосами. Раньше ему говорили много злых, сердитых слов, много раз заставляли делать то, чего он совсем не хочет — и даже тогда к глазам так быстро не подступали слезы. Удивительно, до чего быстро он размяк на чужой заботе и доброте.              Дилюк присаживается рядом с ним на колени, отводит волосы от его лица и легонько щипает за нос. Улыбается чуть несмело.              — Ну ты чего… Я же действительно очень плохо танцую — в музыку не попадаю, сбиваюсь с ритма, отец даже думал нанять мне учителя, но пока, хвала Барбатосу, кажется позабыл об этом. А Джинн точно научит тебя правильно танцевать.              Может, оно и так. Но…              — Но я-то хочу с тобой.              Дилюк тяжко вздыхает и куда-то уходит. За спиной слышится возня, а потом библиотеку начинают наполнять чуть хрипловатые печально-тонкие звуки незнакомой мелодии. Дилюк вновь встает перед ним, переступая с ноги на ногу.              — Нашел только эту пластинку. Это очень старый вальс, под такую музыку уже не танцуют. Но Аделинда говорит, что это была любимая песня моей мамы. И я прихожу сюда и слушаю ее, когда мне грустно, — Дилюк тихо вздыхает, — Поэтому не думаю, что наш урок поможет тебе постигнуть все премудрости. Но… Кэйа Альберих, позвольте пригласить вас на танец!              Кэйа смотрит на протянутую ему руку и чуть медлит. С тех пор, как он попал на винокурню, они с Дилюком почти никогда не расставались — если только тот не уезжал в город на какие-то сложные занятия. И Кэйа никогда раньше не слышал этой мелодии из библиотеки. Значит ли это, с замиранием сердца думает он, что теперь, когда Кэйа здесь, Дилюк больше не грустит в одиночестве?              …Дилюк двигается с грацией старого немощного кабана, хмурит брови и недовольно пожимает губы. Это не идёт ни в какое сравнение с тем, как он танцует на своих тренировках. Там он плавно перетекает из одной стойки в другую, уворачивается и крутится волчком, а его меч сияет в лучах яркого солнца. Это завораживает лучше самых прекрасных витражей в соборе Барбатоса: смотря на движения Дилюка, Кэйа всегда замирает и не может отвести взгляда. Он мечтает, что и сам скоро будет тренироваться вместе с ним — их мечи будут скрещиваться, высекая из металла искры, а они сами станут кружиться рядом друг с другом в шутливом спарринге. Поскорее бы ему разрешили присоединиться! Но господин Крепус считает, что нужно ещё немного подождать, а Дилюк, маленькая курица-наседка, продолжает повторять, что Кэйе пока рано вступать с ним в поединок.              Кэйа мог бы сказать, что уже не раз бился на мечах и клинках с кем-то. Он прекрасно знает, куда надо целиться, чтобы его противник после этого не смог подняться. Но говорить об этом опасно, а врать Дилюку — который верит всем его словам и принимает таким, какой он есть — не хочется. Поэтому Кэйа молчит и учится терпению. Но сейчас — берет инициативу в свои руки. Хватит Дилюку болтаться в его руках хмурым камнем! Правильно танцевать он действительно научится когда-нибудь потом, а сейчас ему хочется веселиться и рассмешить Дилюка. Поэтому он трагично хватается за сердце, комично закатывает глаза, не забывая при этом задорно ухмыляться, и валит их с Дилюком на пол.              — И что это такое? — бурчит тот, вытаскивая свои волосы из-под спины Кэйи.              — А это… — Кэйа делает интригующую паузу, — я показываю тебе то, как танцуют вальс черепахи! Самый медленный танец в Тейвате! Только сегодня и только для вас!              Дилюк прыскает в кулак, толкая Кэйю в бок.              — Радует, что в танцах безнадежен не только я. Только не показывай этого Джинн — она подумает, что мы оба тут сошли с ума!              Теперь они оба хихикают, а старая мелодия кажется Кэйе уже не такой печальной.              На приеме у Лоуренсов оказывается действительно очень скучно. Взрослые болтают о своих делах — и сколько Кэйа не выслушивается в их разговоры, не может вынести из них ничего полезного для своей миссии. Он понимает, что забывшись, потерял Дилюка из виду. Кэйа в подступающей панике оглядывает зал. Он видит господина Крепуса, что ведёт беседу о новом урожае вина с сенешалем, но Дилюка поблизости нет. С удивлением для себя, Кэйа понимает, насколько сильно за эти месяцы привык к его постоянному присутствию рядом с собой. И теперь, когда оно исчезло, что-то тёмное и горклое начинает скрестись в груди. Он ходит по залу, незаметно заглядывая во все укромные уголки. Его же не могли похитить?! Около особняка дежурят рыцари и такое просто не могло бы произойти, ведь так?.. Он в тревоге уже начинает подбираться к отцу, когда за лодыжку его ловит знакомая бледная рука, торчащая из-под белоснежной скатерти.              Они сидят под столом — Дилюк, Джинн и Эола, Кэйа, скрывая вздох облегчения, забирается к ним и садится рядом с братом, пихая того в плечо.              — Мог хотя бы сказать, куда пропал! Я тебя обыскался!              — Прости, прости! — Дилюк мягко улыбается и легонько сжимает его руку, — Меня поймали какие-то тетушки и хотели познакомить с их внучками! Пришлось спасаться бегством как можно скорее. Держи!              Он протягивает ему чуть помятое пирожное — корзиночку со свежими фруктами — на приеме Кэйа таких не видел. Он осторожно откусывает, стараясь не раскрошить песочное тесто, и мычит от удовольствия.              — Что это такое?! Очень вкусно, ты прощен! — Кэйа говорит это с набитым ртом и только архонты знают, как Дилюк умудряется его понять. Он тихо хохочет Кэйе в плечо, называя его бурундуком.              — Это наши фирменные фруктовые тарталетки с заварным кремом, — чинно говорит Эола, — но отец решил, что тесто слишком рассыпчатое, поэтому запретил подавать их к столу. Думаю, никто не расстроится, если с кухни пропадет несколько…              — Десятков, — улыбается Джинн.              — Десятков, — хмыкает Эола, — штук.              В их подстолье они устраивают самый настоящий пир. Дилюк, воспользовавшись чьей-то громкой речью и отвлеченным вниманием, приносит им полный графин кислого лимонада. Объевшиеся, все в крему и лимонном соке (стаканов-то нет), они засыпают прямо там, скрытые от взрослого мира длинной скатертью.              Кэйа лежит, уложив голову на вытянутую руку Дилюка, и чувствует себя самым счастливым на свете.              

***

      Второй раз они танцуют после знаменательного события: Дилюка назначают капитаном кавалерии — самым молодым за всю историю Ордо Фавониус! — а Кэйа блестяще проходит отборочные испытания в орден. По такому случаю на винокурне организуют праздник — на поляне раскрываются огромные шатры; вино, сидр и песни текут полноводной рекой. Ночь, душная и темная, пахнет мятой и медом. Последнюю неделю в Мондштадте стояла удушающая жара, небо было чистым и безоблачным, солнце жгло страстными поцелуями и пекло голову. И вечера облегчения не приносили — впитавшая тепло земля не подпускала прохлады. Спасали только обжигающе холодные лимонады, где льда было больше воды.              А Дилюк щеголял теперь с забавным пластырем на обгоревшем носе. Сам виноват — надо было слушать Кэйю!              От костров, разожженных по краям поляны, в небо взмывали яркие искры и всполохи. Отовсюду слышались раскаты смеха, шутки и пожелания. Крепус, кажется, радовался их успехам больше их самих и его громкий голос то и дело благодарил пришедших.              «Смотрите в оба за моими мальчиками! Они ещё покажут Мондштадту, на что способны!»              Кэйа медленно пил легкий яблочный сидр, разрешённый по такому особому случаю. В душе пузырьками играло счастье, и он улыбался всем подходящим к нему людям. Складывалось ощущение, что знатные вельможи негласно поделились на два лагеря: одни приводили своих дочерей на выданье Дилюку, сидящему в окружении остальных капитанов, а другие представали перед Кэйей.              Жизнь была легкой и простой, и, казалось, открывалась перед ним во всем своём разноцветном многообразии. Но чем сильнее разгорался свет в его сердце, тем длиннее становилась и отбрасываемая им тень.              Ведь его назначению в рыцари мог бы радоваться не только приёмный отец, но и настоящий, тот, кто оставил его здесь с неопределенной, но целью. Проникнуть в само сердце этого города, вызнать все его тайны, планы и бреши. А кто как не Ордо Фавониус ведал всем этим?              Кэйа видел перед своими глазами темную, высокую фигуру — хотя он вытянулся за эти годы и теперь, наверное, они были примерно одинакового роста — и кладущую холодную руку ему на плечо и крепко его сжимающая. Он мог представить, как отец говорит:              «Молодец, сын. Я очень тобой горжусь»              Когда-то он мечтал об этих словах, теперь от них становились тошно и мерзко. Кэйа почувствовал, как его улыбка трескается. Он нашел взглядом Дилюка: его вид, спокойствие и умиротворённость, всегда приносили облегчение. Тьма и желчь отступали, убоявшись огня.              Кэйа увидел, как к нему, чуть смущаясь, тихо подбиралась Барбара — маленькая сестричка Джинн, пряча руки за спиной. Дилюк ласково улыбнулся и наклонился к ней. Девочка зашептала что-то ему в ухо — Дилюк рассмеялся и кивнул, опустив голову. Его хвост давно распушился от бесконечных поклонов и реверансов, и Барбара легко распустила синюю ленту, стягивающую прическу. Огненные волосы взметнулись пожаром и потоками лавы обхватили его спину и плечи. Барбара несмело прикоснулась к одной из прядок — детей вечно тянуло к этому тёплому сиянию, Кэйа их понимал, а потом надела на голову Дилюка цветочный венок.              Он был сплетен из лоз дикого винограда, цветков-сахарков и нескольких лилий калла, был совсем простым и неумелым, но на Дилюке он смотрелся настоящей короной, а сам Дилюк сразу же ещё больше стал похож на прекрасного принца из сказки и нежных девичьих грёз. Кэйа услышал восхищенные вздохи и не сдержал ухмылки. Впрочем, он и сам не мог оторвать взгляда, и продолжал украдкой любоваться, вновь возвращаясь к пустым разговорам.              Когда с официальной частью вечера покончено, на винокурне остаются только близкие и хорошо знакомые люди, можно выдохнуть и перевести дух. Музыканты теперь играют простые, душевные мелодии, которые разносятся в ночной тиши на многие дали вперёд.              Кэйа выходит из шатра, идёт ближе к озеру, где воздух хоть немного свежее. И с удивлением замечает сапоги Дилюка, оставленные у самой кромки воды, и его самого, лежащего на большом валуне — уже без парадного кителя, в одной белой рубашке и в брюках с подвёрнутыми штанинами. Он наблюдает за Кэйей сквозь полуприкрытые веки.              Кэйа следует его примеру — скидывает лишнюю одежду и босыми ногами становится на влажный песок. Распаренное от духоты и жары тело пронизывает дрожь, но вслед за ней сразу же приходит облегчение. Несколько минут он ходит по мелководью, пугая сонных рыб и зарываясь пальцами ног в мелкую гальку на дне. Потом устраивается рядом с Дилюком, заложив руки за голову.              Они лежат в уютном молчании, смотрят на тёмное небо. Спустя время Дилюк приподнимается, кряхтит, пытаясь поднять что-то с земли.              А потом на голову Кэйи он медленно опускает цветочный венок.              Кэйа осторожно трогает его и снимает, осматривая.              Он отличается от того, что венчает макушку Дилюка — венок сплетен из вьюнка, колокольчиков и остро-колючих васильков. Кэйа гладит пальцами нежные лепестки и вдыхает запах — резкого травяного сока и ночной росы.              — Ты его сам сделал? — ох, голос чуть дрожит от обреченности: как можно жить рядом с этим человеком, купаться в его неловкой ласке и тепле, и не умереть от любви и невозможности в ней признаться?              — Мы оба теперь с тобой как принцы, — мягко улыбается Дилюк и задевает его ногу своей, — а ты все еще такая же ледышка.              «Все еще только твоя, личная? Только мои ноги ты греешь своим теплом?» — хочет спросить Кэйа, потому что они оба, конечно же, ходят на свидания с милыми девушками, с кем-то другим смотрят на звезды с башни собора — этого все от них ждут, как от самых завидных будущих холостяков Мондштадта. А еще они были джентльменами — и никогда не обсуждали то, чем занимались на этих встречах. Поэтому Кэйа варился в пугающей неопределенности — что и с кем уже успел попробовать Дилюк? Сам он был сторонником легких поцелуев в щеку, держания за ручки и романтических посиделок с тортиками и сладкими коктейлями в «Хорошем охотнике», а вот то, что делал Дилюк на таких встречах? Может быть, они уходили за город, Дилюк расстилал на земле свою форму, и они лежали там, крепко обнимаясь и смотря на первые вечерние звезды? И очередная девушка прижималась бы все ближе и ближе, стараясь урвать свою порцию огня и тепла...              Нет, хватит об этом думать. Кэйа помотал головой, выплывая из омута душной ревности, вернул венок обратно на макушку и вскочил на ноги.              Сейчас здесь есть только они — и больше никого. А жизнь так коротка в своем счастье, и так бесконечна в горестях — и Кэйа не может не попытаться отхватить для себя еще немного чуда.              Он протягивает руку Дилюку:              — Потанцуешь со мной?              Дилюк растерянно моргает, и Кэйа уже готов услышать отказ, но тут он чувствует, как в его руку вкладывается чуть шершавая от тренировок и содранной в недавнем бою кожи чужая ладонь.              Музыка на берегу слышна лишь отдаленно, ритм и движения их танца определяет не она — а плеск тихих волн, шелест листвы, стрекот кузнечиков, свист ночных птиц. Вокруг них золотыми искрами порхают светлячки, садятся драгоценными камнями на их цветочными короны.              И Кэйа в этот миг чувствует себя свободным, безбрежно счастливым и легким — словно совиное перышко.              

***

             Их третий раз даже не походит на танец. Это пляска горя, вскрывшейся лжи и смерти. Они кружат друг с другом, скрещивая клинки, в темноте леса за винокурней. Тёмные тучи прячут за собой луну и звёзды, и тьма кажется густой и душной — словно давно запертый погреб. Дилюк впервые бьет в полную силу, и в иных обстоятельствах Кэйа бы порадовался, что тот наконец-то принял его всерьёз. Правый глаз жжёт, и кровь тонким ручейком стекает по щеке и подбородку, но он не обращает на это внимания. У Дилюка кровит бок, в который впился когтями Урса, он такой бледный от кровопотери, что пропускает удары и пятится назад, в глазах его — всегда добрых и любимых глазах — тлеет скорбь, неверие и ярость, только благодаря которой он ещё способен стоять. Надо прекращать этот бессмысленный бой, пока они не натворили ещё больших глупостей. Не надо было его вообще начинать. Он хотел избавить себя от груза лжи и обмана, но, хах, кажется, получил взамен ещё большую ношу.              Мир озаряется ярко-белой вспышкой и пронизывается холодом. Несколько секунд Кэйа ничего не видит и ничего не чувствует, это похоже на забвение. Или смерть. Страха в нем нет, только сожаления.              А потом он приходит в себя. Трава и деревья в рощице сплошь покрыты белым инеем, над Кэйей мерно сияет полупрозрачный морозный купол, долетая до которого капли дождя превращаются в ледяные иглы. Он и сам покрыт хрупкой ледяной коркой, начинающей ломаться от его движений. Внутри копится лютый мороз и даже дышать — больно. Внутренности пронизаны холодом и ему кажется, что скоро они треснут и расколются на маленькие кусочки. Лишь одно место на его теле не чувствует боли: на его правом плече лежит дрожащая рука, от которой по телу начинают разбегаться тихие волны тепла. Кэйа давит в себе облегчённый всхлип и с ужасом видит, как всегда бледная и аккуратная ладонь чудовищно быстро краснеет, будто ее ошпарили кипятком, на ней трескается кожа, оставляя после себя глубокие тёмные раны. Из которых даже не идёт крови - она вся выморожена, понимает он.              Он поднимает голову. Дилюк смотрит на него пустым, бесцветным взглядом. Это глаза мертвеца, и Кэйе наконец-то становится страшно.              Что же он натворил.              Дилюк медленно убирает руку, поворачивается к Кэйе спиной и уходит в сторону города.              Несколько дней Кэйа приходит в себя на винокурне, почти каждые несколько часов отправляя все новые письма Дилюку.              Ответа не приходит — тот уже, кажется, далеко от Мондштадта. Кэйе остаются лишь два глаза Бога, что теперь лежат вместе в его нагрудном кармане и отпечаток ладони на правом плече.              Впрочем, и он бледнеет и пропадает через несколько месяцев. С его исчезновением Кэйа чувствует себя так, словно у него, не спрашивая, отняли что-то важное.              

***

             В четвёртый раз они танцуют на званом вечере, организованным Дилюком. После инцидента с Фатуи и черным огнем проходит несколько месяцев, Кэйа полноправно вступает в должность капитана кавалерии, а по ночам в Мондштадте то и дело начинают замечать незнакомца в маске и — с легкой подачи Кэйи — называть его Полуночным героем. Должен же Кэйа хоть как-то себя развлекать. С Дилюком у них создается состояние вооруженного нейтралитета — ты не лезешь в мои дела, а я не мешаю твоим. И, хах, наверное, стоит радоваться и этому. Они выросли из своих старых ролей, где ближе них никого не было, а теперь Кэйа даже не хочет думать, кем они являются друг для друга. Дилюк стал тише и злее — что-то умерло в нем той ночью, потухло свечой на ветру. Кэйа смотрел в родные глаза — и видел там незнакомца. То же самое, скорее всего, испытывал и Дилюк.              Ты же сам виноват, иногда думал Кэйа, разлегшись на барной стойке в «Доле ангелов», никто не просил тебя так сильно мне доверять, я не просил впускать меня в твою жизнь, я не хотел...              Я не хотел делать тебе больно.              Наверное, и ты не хотел кричать мне те страшные слова.              Но посмотри на нас, где мы теперь оказались?              Может быть, как-то зло думал Кэйа, может быть нам просто не стоило встречаться — потому что как можно было перешагнуть и оставить в прошлом это пузырящееся счастье?              И он честно старается пересекаться с Дилюком как можно реже. В Мондштадте с его закоулками, лестницами и укромными уголками делать это легко. А ещё у Кэйи всегда есть место, в котором никогда больше точно не окажется Дилюка. Но проходит несколько недель в избегании — и угадайте кто уже лежит на барной стойке, слушая раздраженные вздохи и тихие: подвинься, мне нужно протереть стол.              Потом Кэйа долго смотрит на себя в зеркало. Он видит там хмурого мальчика, закутанного в лохмотья, видит его же, но уже отмытого и причесанного с широкой белозубой улыбкой, там же стоит и чуть печально глядящий подросток и — и он сам. Какой же он все-таки лжец — если даже от себя самого так упорно скрывает свои настоящие желания.              …И вот он стоит, прислонившись спиной к стене и качая в руках бокал с прекрасным вином урожая этого года. В город наконец-то прибыла новая делегация из Снежной, и Дилюк сразу организовал этот приём. Посмотреть на новых людей, выпустить когти. Но новые дипломаты, кажется, действительно ими и являются. Они без фальши восторгаются интерьером особняка, рассматривают собрание картин и со знанием дела говорят о виноделии, все соблазняя гильдию закупить большую партию огненной воды. Они привозят с собой и музыкантов — и по залу теперь вихрится живая, звонкая музыка. Вечер все тянется и тянется, гости становятся все веселее и раскрепощённее. И пора бы уже заканчивать этот день, но…              — Господа и дамы! От лица Снежной я ещё раз хочу поблагодарить господина Рагнвиндра за тёплый приём, вы — прекрасный хозяин. За хозяина! — «за хозяина!» гремит зал, а дипломат задорно улыбается, — Не сочтите за наглость, но я хотел бы потанцевать. Но! Я уважаю и чту госпожу фортуну, поэтому хотел бы предложить доверить выбор партнера для танцев слепому случаю — жребию!              Удивительно, но затея принимается гостями на ура. Дело, скорее всего, в количестве выпитого алкоголя. Кэйа пытается найти подвох, но его нет — кажется, дипломат просто хотел повеселиться напоследок. Но он все равно с настороженностью кладёт бумажку со своим именем в расписной мешочек. И не прогадывает.              — Следующая пара, — громко объявляет Эльзер, — господин Рагнвиндр и… капитан Альберих!              Бокал чуть не лопается в сжавшихся пальцах, Кэйа замирает и не может посмотреть на Дилюка. Надо отказаться и попросить перевыбирать партнера. Гости, кто ещё не кружится в веселом вальсе, тоже затихают: все ждут, как разрешится ситуация.              — Если вы хотите, — медленно начинает Эльзер, — мы можем…              Да, хочет сказать Кэйа.              — Не стоит, — спокойно просит Дилюк, — это же всего на один танец. Или вы сегодня не в настроении, сэр Кэйа?              И вот так, спустя годы, они вновь становятся в пару. Так странно ощущать свои руки на теле Дилюка — словно они и не его вовсе. Музыканты все ещё играют жизнерадостную и быструю песню, но в голове у Кэйи поминальным плачем звучит та пронзительная мелодия о печали, под которую они танцевали в пустой библиотеке. Они вместе делают шаг — и сразу же находят общий ритм. Некоторые вещи не забыть никогда.              Они кружатся, кружатся, кружатся. Очертания лиц и предметов сливаются в калейдоскоп, за которым ничего не различить. Остаются только они — и музыка. И вот бы она никогда не заканчивалась.              Потому что Кэйа, кажется, никогда не будет готов выпустить Дилюка из своих рук.              

***

             Пятый раз случается опять на винокурне. Люмин с Паймон устраивают вечеринку по какому-то неизвестному никому празднику — Кэйа даже думает, а есть ли он вообще, или им просто захотелось повеселиться. Площадка перед домом украшается цветочными гирляндами и фонариками, парадная дверь распахнута настежь в ожидании все новых гостей. Вместе с ним на винокурню приходят Лиза и Джинн, из кустов вываливаются Рейзор с Беннетом, издали он слышит голос Фишль и возражения Моны, за одним из столиков уже сидят и играют в карты Эола, Мика и Эмбер. В самом доме пусто, хозяина нигде не видно — видимо, доделывает какие-то срочные дела у себя в кабинете. Либо просто прячется.              С кухни слышен гомон голосов, Кэйа проходит туда и застаёт удивительное зрелище. Аделинда сидит за столом, с восторгом первооткрывателя разглядывая что-то бордово-красное у себя в тарелке. Она окунает туда ложку, дует и пробует, зажмуривая глаза от удовольствия.              — Ещё раз… как называется это блюдо, господин Тарталья?              — Еда богов, суп, ради которого и мертвец воскреснет и попросит добавки — борщ! И давайте без этих формальностей, Аделинда, люди, что понимают толк в истинной кулинарии должны держаться вместе!              — Полностью поддерживаю! — поддакивает вихрастому рыжему парню девушка с задорной причёской, нарезающая… пиро-слайма?              — А по-моему, вы просто вкусовые извращенцы! Кроме Аделинды — она просто попала под ваше плохое влияние! — Кэйа слышит голос, но саму Паймон сначала не видит — она залетела на самый высокий шкаф и теперь вещает оттуда. — И вообще, самый лучший повар — это путешественница! Если бы она открыла свой ресторан, то к нему бы выстраивалась огрооооменная очередь! Ах, а если бы за коктейли и вино там был ответственны господин Дилюк и Диона…              Наверное, даже предвестники Фатуи стали бы там частыми гостями, думает Кэйа. Впрочем, один из них уже здесь и удивительно, почему винокурня до сих пор не полыхает от крыльев огненного феникса. Кэйа внутренне подбирается. Люмин, до этого молчаливо сидящая и не участвующая в перепалке, ловит его взгляд и выходит вместе с ним с кухни.              — Не волнуйся, — говорит она, легко его обнимая, — Он хоть и предвестник, но чаще всего — просто дурак. Дилюк в курсе, сейчас кажется, он пытается остыть у себя в кабинете. Но с утра они дуэтом гоняли слаймов на озере, так что…              Кэйа не может представить себе мир, где Дилюк добровольно будет сражаться на одной стороне с Фатуи.              — А ты при этом не держала нож у его горла, нет? — подозрительно интересуется он.              Люмин смеётся.              — Кэйа, Кэйа. Ты думаешь о нем куда хуже, чем на самом деле хочешь. Дилюк ведь не камень, чтобы быть вечно холодным и безразличным.              Ну да, только с Кэйей, видимо, его эмоциональный диапазон снижается до размеров клопа. Или сам Кэйа предпочитает так думать. Потому что Дилюк ведь действительно начинает вылезать из своего маленького угрюмого мирка. Его чаще можно встретить в городе, на званых вечерах, в «Кошкином хвосте», в компании самой Люмин на мелких поручениях от Гильдии. Может быть, это сам Кэйа спрятался в кокон, где решил, что у них не может быть больше ничего общего — кроме груза боли, счастья и воспоминаний.              Может быть, это Кэйе стоит покинуть свою раковину и вновь по-настоящему посмотреть на Дилюка, который вместе с Фатуи гоняет слаймов по берегу, зовёт на ужины и позволяет организовывать вечеринки у себя дома.              — В любом случае, — продолжает Люмин, — я сказала Чайлду, что если он даже просто подумает сделать тут что-то не то, я самолично его закопаю.              «Моя девочка» думает Кэйа с гордостью.              — А я покажу, в каком сарае здесь хранятся самые удобные лопаты, — подмигивает он.              Люмин смеётся, и они с ухмылками возвращаются в дом.              Вечер проходит спокойно и уютно. На запах вина, не иначе, на винокурню залетает Венти и шедшая за ним следом Розария — и собравшаяся компания становится ещё более пестрой. Под нежные звуки лиры барда Люмин рассказывает о своих путешествиях, Беннет и Фишль — об исследовании подземелий и странных миссиях от гильдии, про Ордо Фавониус никто не говорит: и дело даже не в Дилюке, а рыжеволосом предвестнике, который так и прожигает того взглядом. Вскоре он не выдерживает и все-таки просит Дилюка:              — Товарищ, ну будь человеком! Твоё вино прекрасно, но пришёл-то я сюда не за этим! Давай сразимся! Ну почему я стал предвестником уже после того, как ты свернул свою лавочку!              Дилюк вздергивает бровь и поворачивается к Люмин с вопросом в глазах: оно разумное? Я могу это выбросить?              На помощь приходит Паймон.              — Господин Дилюк никакой тебе не товарищ, он… Господин! И вообще, ты пришёл сюда, потому что путешественница отказалась идти с тобой на подлёдную рыбалку на Драконий Хребет!              Чайлд вступает с ней в ожесточенную перепалку, и пока все остальные с интересом наблюдают за этим, Кэйа смотрит на Дилюка.              Тот сидит, чуть сгорбившись в кресле и подперев щеку рукой. Он тоже следит за этими двумя чудаками, и Кэйа видит, как уголки его губ чуть приподнимаются в тихой улыбке. Как же он по ней скучал. Дилюк переводит на него взгляд и удивленно приподнимает брови. Архонты. Кэйа и сам не заметил, как начал улыбаться — но это не его обычная, защитно-искушающая улыбка, а та самая, которая не сходила с его лица, пока они вместе ловили лягушек, прыгали с качелей и плескались в ледяной воде; она не только замирает на его губах, но добирается и до глаз и сердца — и сразу становится так светло и грустно. Кэйа вдруг понял, что все это время тосковал не только по Дилюку, он скучал и тому себе, что был легок как перышко и счастлив от самых темных глубин бездны и обратно — а таким он становился только рядом с одним человеком, чьи волосы и глаза были ярче самого сильного костра.              Розария, прикончив очередную бутылку вина, предлагает Чайлду соревнование по метанию ножей — тот с восторгом соглашается, а Люмин закатывает глаза, но, по крайней мере, Фатуи отвлекся от Дилюка. Эмбер, Эола и Фишль также решают принять участие, Рейзор предусмотрительно уходит с Беннетом подальше от предполагаемого «полигона», а все остальные во главе с Аделиндой готовят мишени и награды. В доме остаются они одни, и Кэйа сползает со своего стула и подходит ближе к Дилюку. Тот переменил позу и теперь сидит, откинувшись в кресле и прикрыв глаза.              — Я удивлен, — на пробу начинает Кэйа, — что мастер Дилюк, господин Полуночный герой так легко принял у себя в доме предвестника Фатуи.              — А я удивлен, сэр Кэйа, что рыцари Ордо Фавониус решили взять его под стражу и допросить. Хотя стойте, — Дилюк по-совиному поворачивает голову в его сторону, — Такого же не было, а кое-кто даже пил с ним на спор. Интересно, кто же это был?..              — Ну хватит, — Кэйа поднимает руки в жесте пощады, — За него поручилась Люмин, да и ты был уже вроде как в курсе, поэтому я решил не портить праздник. Тем более, она обещала мне…              — Что в плохой ситуации она прикопает его где-нибудь в моих виноградниках? Да, об этом она тоже мне говорила. Я уверил ее, что покажу ей самые укромные грядки, где точно никто не будет искать.              — А я обещал ей самые подходящие для этого лопаты.              Они смотрят друг на друга и хмыкают. Тот маленький мальчик, что с восторгом гладил огненные пряди и любил широкую клыкастую улыбку больше солнечного света, просыпается в Кэйе и говорит:              — Дилюк, а ты помнишь, как танцуют черепахи?              Кэйа протягивает руку и ждет долгие, томительные секунды — страх одиночной вечности — пока в нее не ложится крепкая мозолистая ладонь.              Они выходят через дальнюю дверь, не желая наткнуться на остальных. За особняком тишина — веселящиеся и улюлюкающие голоса долетают сюда лишь призраком эха. Они идут по высокой, мокрой от выпавшей росы траве — где-то на полпути Кэйа скидывает свои сапоги и теперь идет босиком. На маленьком холме близ озера темно и тихо — лишь светлячки облюбовали одинокое дерево. Он все еще держит Дилюка за руку — и теперь резко разворачивается, утягивая того в незамысловатый танец. Нежные трели лиры Венти вдруг наполняют мир – и переборы струн напоминают ту грустную пластинку, но в исполнении барда в этой музыке больше нет одиночества, только ожидание и гармония.              Кэйа падает в свежую зелень клевера и полевых цветов и утягивает за собой Дилюка. Они оба раскраснелись от резких, быстрых движений и некоторое время лежат, выравнивая дыхание. Звезды над ними кружатся, кружатся, кружатся — и мелодией для них становится вновь плеск воды, листва и пение ночных птиц. Кэйа находит ладонь Дилюка, осторожно ее сжимает — и чувствует, как переплетаются их пальцы. Они танцуют самый медленный вальс в Тейвате — вальс, ожидающий их долгие-долгие годы.               Кэйа притягивает Дилюка ближе, не получая в ответ возражений. И ногой случайно касается голой горячей лодыжки. Дилюк вздрагивает, поднимает голову и глаза его вдруг озаряются светом. Он буквально вжимает в себя Кэйю, оплетая того руками и ногами — от них исходит мерное, спокойное тепло — словно от камина — и Кэйа чувствует едва слышный шепот около своего уха, от которого он вновь ощущает себя цельным и самым счастливым. Он слышит:              — Ты моя личная ледышка.              

***

      

...Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю тебя там, на луне, и с увядшею книгой в окне, и в укромном гнезде маргаритки, и в том танце, что снится улитке... Так порадуй теплом этот вальс с перебитым крылом.