– Это че такое, а

– Можно вопрос? Поднятая рука Матвеева отсылает с иронией к «практиканту». Балловая разница в оценках раздражает и вполовину не так сильно, как последующая откровенная не то защита, не то провокация. – То есть ты не считаешь, что Олег работал неэкологично? С душой. Или ты это так считаешь? – хочется закрыть ему рот, чтобы этот кажущийся уже бесконечным поток «Олег-Олег-Олег» наконец-то закончился. От Матвеева. – А ты че мне вопросы задаёшь, я не понимаю? Мне уже вопрос задали, я на него ответил, – со сплющивающей авторитарностью интонационно вдавливает его Гецати, скрещивая руки и обмениваясь с чернокнижником раздражённо-высокомерным взглядом. – Ну, ты так непонятно ответил, – пытается уйти в юмор Матвеев и расплывается в нервной, точно прощупывающей почву улыбке. Он дошутится, Гецати клянётся. – Получается, Кость.. – Дим, – прерывает его Башаров, явно видящий набирающее в геометрической прогрессии обороты напряжение между этими двумя. – Чё? Да я просто понял, что чем сложнее конструкция предложения, тем тяжелее разобраться в сути. Я не специально. Я реально не специально. «Да ну?» – Простым языком. – Да. – Девятка. Олегу ты поставил.. – Олегу я поставил десятку. – Гецати набирает воздуха, едва ли не скрипя зубами. Молчи, Матвеев, просто молчи. – Он меня впечатлил больше в этой работе. Гецати клянётся. – Дим, а почему ты занизил до девяти? – льёт масло в огонь Райдос, и Константин сбивается со счёта, в какой раз за этот вечер его пинают в одно и то же место. – Вначале ты сказал, что любая работа медиума, которая в принципе может это передавать, у тебя оценивается как высший балл. – У них разные методики работы. И методика Олега меня впечатлила больше. Ах, впечатлила больше. Только ли методика? – Почему вот именно Косте ты поставил девять, а Олегу ты поставил всё-таки десять? – потому что он наглый мальчишка и дерзкий провокатор, разумеется. Виктория испытывающе заглядывает Диме в лицо. – Он только что ответил на этот вопрос. Гецати передёргивает от звука голоса внезапно вмешавшегося Шепса младшего. Вот так тандем защитничков-адвокатов. – Работа как проводника через своё тело, через тактильность, – через тактильность, а. Гецати едва не закатывает глаза, из последних сил не давая маске отрешённости упасть и разбиться. Матвеев хочет видимо вырыть себе могилу и поучаствовать от первого лица в следующем контакте с Шепсом. Тактильно.– Человеку передать ощущение того, что его касаются покойные родные обратившихся – это высший балл. – Так у Кости было то же самое. – Че за влияние на его мнение. Он рассказывает свои ощущения личные. Ты щас на него воздействуешь. Провокаторша. Но Райдос ли. *** – Ты че, – Гецати убирает телефон и делает уверенный широкий шаг к нему, накрывая сверху. Поза эта оказывается полярной его шуточно-фамильярной интонации, потому что в глазах леденеет суровость и бьющее через край желание наказать. – Ты нормальный.. – осторожно отзывается Матвеев, поднимая одновременно робкий и готовый обороняться взгляд. Гецати тут же захлёбывается в его страхе, стреляет по сжатым в линию губам неровным движением и закипает, когда мальчишка после этого нервно и стыдливо опускает голову, точно пытается скрыться от его проницательности. – Это че такое, а, – в этом едва ли слышится вопрос, у фразы тотальное несовпадение по форме и значению – по «для посторонних» и «касающееся лично тебя», – и спешащий на помощь Шепс, являющийся в какой-то степени виновником торжества, тут же доводит ситуацию до точки невозврата, протягивая между ними свои руки. – Ты че, – повторяет Гецати и бодает Матвеева грубее предполагаемого и приемлемого для камер, и в этом жесте Матвеев слышит: «Смотри мне в глаза». – Э-ээ, – вклинивается считающий необходимым их разнять (и чувствующий себя каким-то совершенно немыслимым образом втянутым в этот треугольник) Олег, когда Дима, приподнимаясь на носках, даёт отпор, вытягивая увитую рисунками, цыплячью шею, и без какой-либо напыщенности, почти мягко бодает в ответ. Гецати тут же давит в его лоб своим, возвращая на место. Показывая его, Матвеева, место. И, кажется, Дима начинает складывать один к одному. – Да мы оба шутим, Господи, – примирительная улыбка и рваное, «мужское» объятие смогли бы убедить кого угодно, (даже Шепса), (который только и ждал, как бы побыстрее выйти из этого стреляющего разрядами биополя) (и который явно сумел услышать не озвученное «не суйся» и «иди, погуляй»), только не чернокнижника, которому свой-в-доску фарс Гецати между строк говорил о втором, но первостепенном по причинам контексте. Дима мгновенно отстраняется, делая это с картинным пренебрежением, и нервно косится в сторону. Голова идёт кругом, мысли путаются под влиянием множащихся предположений и давления со стороны Гецати. Юноша откровенно паникует, осознавая и их публичность, и щекотливость происходящего, которая может выйти им боком, и Костины разбушевавшиеся чувства ревности и собственничества. – Ты как бля общаешься-то, ты че, – Матвеев жмёт неуютно плечами, глядя на Константина исподлобья цепкими, предупреждающими глазами, спасая ситуацию, вытаскивая её буквально из задницы. Ему не нравится ответное чужое удовольствие. Отпечатанное в выражении лица чувство полного всевластия и вседозволенности. И гнева. – Ты че, по серьезке щас? – Ну, я тебе серьёзно сейчас говорю, – отвечает Матвеев, точно теряет самообладание, и, злясь на стремительно покидающий его контроль, на долю секунды переводит взгляд с константиновых глаз на его губы. «Перестань. Все смотрят». – Ну, пойдём-пойдём, – кивает головой в сторону двери мужчина, наконец-то соглашаясь перестать его публично испытывать перед камерами. – Пойдём. – Пойдём, поговорим. И они уходят. *** – Ты вообще в своём… – Дима, уже внутренне подготовившийся взорваться, не успевает окончить фразу, когда дверь в гримёрку за спиной Гецати с красноречивым грохотом закрывается и мужчина припечатывает его в стену яростным поцелуем-укусом. Внутренности тотчас начинают плавиться под чужим напором, концентрируясь тянущей судорогой под рёбрами и напряжением внизу. Он гортанно выстанывает что-то задыхающееся, комкая ткань синего пиджака и вминаясь пахом в Костино бедро, вклинившееся между его ног. Поговорили. Любые попытки выдать что-либо членораздельное блокируются втрахивающимся в рот языком. Полные праведной ярости ласки Гецати не пугают Матвеева и на одну десятую так, как пугала возможность оказаться раскрытыми. Потому он с ответной дерзостью и злостью смыкает зубы на стремящемся как будто упереться ему в глотку языке, и наконец-то под Костино утробное рычание Дима требовательно шипит: – Объясняться ты не намерен? – А у тебя остались вопросы? Они с полминуты сверлят друг друга глазами. Собиравшийся ещё мгновение назад отчитать своего большого парня Дима понимает, что объяснять тут реально нечего: Матвеев сделал (и он бы не рискнул утверждать, что совершенно безвинно) (может быть он и ждал) – Гецати дал реакцию, его показушная буффонада, спровоцированная особым вниманием к младшему Шепсу, могла и имела исключительно одно название – «Этот мальчишка принадлежит мне». – Но не на камеры же, черт тебя возьми, – доканчивает рассуждение вслух Матвеев, плавясь окончательно под подчиняющим взглядом из-под хмуро сведённых бровей Гецати, под его властными руками, стягивающими бока, его безупречной убеждённостью в своём праве на подобные заявления и под его горячим желанием обладать. Дима притягивает его за шею, вминаясь в губы, отталкивается от пола, чтобы скрестить ноги на чужой пояснице. И соглашается я твой.