как мне помочь тебе

расскажи, как мне помочь тебе? можешь шепотом — я услышу.

— Ты далеко? — их общий номер на гастролях давно перестал быть таковым, обе они бывали здесь только при заезде, а дни и ночи были где-то… где-то не здесь, по-отдельности. — Я подышать воздухом, прогуляюсь. — Поздно уже. Можно с тобой? — Да нет, — мнется у двери. — Я ненадолго.       Уходит. Уходит, как она думает, уже очень долго и будто бы это уже вошло в привычку. Они даже не ссорятся, кидаясь посудой, собирая вещи, и не мирятся потом поцелуями и прикосновениями, просто находятся рядом в бесконечном цикле. И она не боится окончательно и бесповоротно исчезнуть, но сделать это куда труднее, чем сказать, когда все вокруг пропитано ею, да еще так, что не отмоешь. На стенах, в постели, на одежде, на коже, в голове, в воспоминаниях, в мыслях, да и вообще в жизни, наверное, она у них на двоих — одна. Просто бы испариться, да вот только все тянет мысль о том, что еще что-то живо, все можно наладить, только вот налаживать уже нечего — механизм расстроен, мечты убиты, и вы по привычке держите руку друг друга, но ни одна не греет, а только тянет на дно. Любой вздох, который чуть с этого дна поднимает, кажется знамением, а потом следует выдох, и вот ты уже опять в песке по горло. Она устала не видеть неба.

я буду рядом, я буду ближе.

— Я лягу в зале сегодня, ты не против? — спрашивает дежурно. — Да, как тебе удобно… — ей нужно казаться расстроенной, но внутри все трепещет — сегодня ее кожа не коснется случайно ее, оставив неприятный ожог. — Все хорошо? — Да, — выдыхает. — Спокойной ночи.       Холодная подушка приятнее ее прикосновений, она такая свежая и не колет каждый раз, а еще не спросит лишнего или не промолчит, когда нужно что-то сказать, не уйдёт, да и куда бы ей уйти, впрочем… Слезы наворачиваются уже не из-за того, что хочется, а все по той же привычке, но внутри все-таки скребет кошками, как будто что-то еще может болеть и ныть так противно, что хочется руками разворотить грудь и вытащить оттуда сердце, которое однажды затрепетало так сильно. Ей горько от того, что все и не могло быть иначе, хотя, она просто себя уверяет в этом бесконечно, потому что подумать, что этого можно бы было избежать, еще горче.

мы вдвоем теперь, а значит, мир будет тише.

— С кем ты была на матче? — А? — делает вид, что не поняла. — Какой-то темный парень, вы будто влюблены, — на последнем слове все сдавливает внутри. — Нет, пустяки, просто друг, — отнекивается и не хочет говорить правду, хотя могла бы тут же выложить все карты на стол и уйти, но нить, если не кандалы, тянет ее обратно. — Это все журналисты, ты же знаешь.       Она давно не счастлива, и она тоже, но дело в том, что и с другими не получается, они просто не такие и аргументов больше нет. Все вокруг потеряло краски и эта серость — единственный цвет вокруг. Она ведь научилась жить, заново дышать, ходить и не утопать в своем прошлом, но это прошлое сидело прямо перед ней сейчас и держало. Держало так крепко, что сил противиться не было, она просто смотрела на нее и умоляла отпустить, не осознавая, что точно так же удерживала в ответ.

как помочь тебе? как сделать тебя счастливее?

— Хочешь сходить в кафе? — ежедневные попытки выйти куда-то и провести хоть сколько-то времени вместе. — Не могу, нужно ехать на репетицию. — Давай поговорим? — Попозже, хорошо?       Хорошо. Сколько они уже не говорили? Месяц? Два? Она потеряла счёт. Все вокруг спрашивают, а как у них, почему давно не было общих фотографий или почему они приходят на вечеринки отдельно, а ответ сидит внутри — все и в жизни отдельно. Вымученные добрые утра и спокойные ночи, бегающие глаза, которые боятся посмотреть в другие карие, сложные пароли, молчание, свои кружки на кухне, разные любимые фильмы и музыка. Все разное, а жизнь все еще общая, надоевшая, потускневшая. Что у нее случилось сегодня? Как дела с друзьями? Она не знала, да и хотела ли?

я люблю тебя. ты красивая.

— Ты не любишь меня, да?       Она не знала, почему не могла согласиться. Просто казалось диким, что можно любить так долго, так сильно, через такие расстояния и обстоятельства, чтобы потом сказать глухое «я тебя не люблю» хриплым голосом. Почему в одночасье все стало таким отталкивающим, неприятным, почему уже не хотелось касаться губ и рук, когда это случилось, куда нужно вернуться, чтобы ударить себя по лицу? Все всё знают.

я люблю тебя вместе с твоим настроением.

— Я больше не могу так. — И я.       Все всё знают, но тут же губы тянутся к чужим. Сердце не бьется, голова где-то в другом месте, а губы скользят по фарфоровой коже вниз. Хочется плакать и кричать.