nivis corda

сердце – как переполненная свалка, и звук дыхания мерно стихает. мой облик в огне твоей зажигалки, после работы, что нас убивает. свежие синяки, не зажившие раны, никаких тревог, никаких сюрпризов. ты выглядишь смертельно усталым, стук сердца слышен из закулисья. это моя последняя подгонка, это – последняя боль в животе. прервав мой марш похоронный, ты увязнешь в пустой мерзлоте. я бы выбрал спокойную жизнь, рукопожатие угарного газа. повезло спасти врага? гордись, но не жди благодарного рассказа.

— Если бы я знал, что это ты – я бы прошел мимо. Чуя не врёт, скорее обдумывает стоит ли завершить начатое действо теми парнями. Он по-прежнему пытается отдышаться и заставить себя поверить в то, что вся его раздраженность уже была выплеснута. Но его взгляд прикован к невозмутимому Дазаю, который грузно осел на тротуар и так довольно улыбается, словно стал свидетелем прекрасной картины. Накахара резко выдыхает, пытаясь найти сигареты в кармане. Это будет лучше отстранения от соревнований, это будет лучше скандала из-за избиения конкурента. Всего-то пару глубоких вдохов и он сможет мыслить здраво. — Да что ты? — хрипло смеется Осаму в тот момент, когда Чуя понимает, что его пачка закончилась месяц назад. — Если и впрямь так, то это довольно иронично. Да, потрясающе. Иронично до жути. Накахара колеблется в своих следующих действиях: помочь Дазаю, позвав тренеров, или просто уйти, оставив его гнить здесь. — Ты в долгу. — кратко бросает Чуя в намерении уйти. — Иногда быть изувеченным даже занятно, знаешь? — слух раздражает насмешливое растягивание гласных и бесполезные вопросы. — Будет грубо, если ты уйдешь. Спасение не удастся. Осаму ведет себя расслабленно, вальяжно откинувшись на стену и похлопывая место на тротуаре рядом с собой. Сразу и не скажешь кто кого спас, а кого избили. Невротичным жестом Чуя беспорядочно щёлкает зажигалкой, периодически освещая пространство трепещущим светом. Будто его взяли на слабо, будто он принял решение ещё до просьбы, парень всё же присаживается и сразу отодвигается на небольшое расстояние. Смотрит в блеклые очертания внимательным, настороженным взглядом, озаряя черты чужого лица крошечным пламенем как своей собственной защитой. — Человек порядочный в драку не спешит – eмy есть что терять. — глаза Осаму кажутся ещё более темными и завораживающими в огне зажигалки, а довольный голос заставляет презрительно сжать челюсть. — Как много ты потерял, Чуя? Накахара неожиданно для себя задерживает дыхание: то ли от звука своего имени, то ли от внезапного вопроса. Парень замирает, наблюдая свое растерянное отражение в хитром взгляде. Быстрое моргание прерывает зрительный контакт и в воздухе повисает ожидающее молчание. Адреналин после драки до сих пор кипит в крови, Чуя тихо выдыхает и осознает, что отсутствие ответа приведёт к безмолвному соглашению. Спустя пару мгновений его взгляд прожигает Дазая сквозь трепещущее пламя, а голос уверенно чеканит: — Человек разумный не позволяет избивать себя до такого состояния – ему есть зачем жить. Тоже самое могу спросить и у тебя. Осаму улыбается и неопределённо пожимает плечами, словно услышал достойный ответ. Насмешливость в улыбке Дазая переходит в азарт и Чуя смутно осознает: смысл и развитие их диалога абсолютно непредсказуемы. Если первый задает тематику и знает к чему ведёт, то второй может только отвечать и после удивляться сказанному. Именно поэтому Накахара перехватывает инициативу сам: — Уверен, что такое, – он указывает кивком на раны конкурента, – случается с тобой часто. О телохранителях не думал? — А сам-то? — Я за себя могу постоять, в отличии от тебя. — И это верно. — выдыхает Осаму, соглашаясь. — Ещё более себе свободу ограничивать не хочется. Только на соревнованиях, но не в жизни. Была бы у меня сейчас защита, не было бы здесь тебя, не так ли? Чуя молчит и осматривает кирпичные стены, вновь щёлкая зажигалкой. Разговоры с Дазаем ощущаются как неприятная мелодия, которую почему-то хочется переслушивать раз за разом. Отталкивающий собеседник, но притягивающий факт самого разговора. Не сводя слегка прищуренного взгляда с Накахары, Осаму резко спрашивает: — Научишь меня драться? Действия людей ставят в тупик, когда, казалось бы, всё уже давно и так находится в нем. Чуя вновь теряется в спутывающихся мыслях и словах своего ответа, пока не вспоминает: их хаотичность должна быть сопоставима. В каком-то размышлении, они стоят друг друга. Ведь не проще ли оказать заранее как услугу то, что потом будет выглядеть как награда? При соперничестве надо брать не за клинок, где порежешься, а за рукоять, защищая себя. — А давай. — Я не серьезно. — недоверчиво улыбается Дазай, поочередно всматриваясь в разноцветные глаза напротив. — Тебе не выгодно помогать мне в чем-либо. — Не глупи. Каждый может быть полезен, даже такие как ты. — Вот как. Нравится идея избить меня с моим разрешением на это? Чуя издаёт сдавленный смешок и незаметно для себя самого не подавляет рвущуюся сквозь дыхание улыбку: — Да, это будет неплохо. Это ведь для твоего же блага. Ответом на это становится хриплый смех. Смех Осаму звучит иронией и цинизмом, но Накахара не улавливает этого. — Это как бы начало обмена, не отплатить тебе было бы низко. — Чуя кивает на чужие слова с таким видом, словно заключает лучшую сделку. Он отвечает на рукопожатие, подмечая, что лёд кажется теплее, чем ладонь Дазая. — После произвольной. Я не хочу выступать со сломанной челюстью. Как мнимый компромисс, будто равновесие в их странных взаимоотношениях. Окружающая обстановка будто потеряла всякий окрас: всё, что происходило десять минут назад, кажется далёким и навсегда растворившимся. Чуя колеблется между продолжительностью безмолвия и возможностью поговорить ещё. Вдруг, словно осознав происходящее, Накахара поворачивается к Осаму, совсем не понимая как он допустил такое мягкое отношение со своей стороны. Перед ним его конкурент: тот, который обошел и унизил его, тот, кто не задумываясь сделает это ещё бесчисленное количество раз. Куда пропала его всепоглощающая агрессия и всеобъемлющая ненависть? Во взгляде Дазая мелькает что-то неуловимое и он с вниманием следит за каждой переменой на чужом лице. Будто предугадывает любой проблеск мысли и эмоции. В свою очередь Чуя одаривает мутным взглядом каждую чужую рану. Запекшаяся кровь у виска и расцветающий синяк на скуле неумело прячутся под встрёпанными волосами с комьями грязи. Он достает телефон, собираясь сообщить Мори о прошедшей драке и пострадавшем. После этого, ему желательно покинуть это место и обдумать всё заново. — Не говори тренерам обо мне. — голос Осаму становится резким и холодным. — Иначе я скажу, что ты сделал это со мной. Вот этот тон уже привычнее. — Будет мило, если тебя снимут с чемпионата. Мне плевать, хоть сдохни ты здесь. Секунды было достаточно, чтобы заинтересованность в разговоре сменилась взаимной неприязнью. Чуя грубо сплёвывает на асфальт и убирается из надоевших окрестностей, пробыв в них намного дольше положенного. Телефон до сих пор остается в его руке и парень всё равно решает уведомить Огая кратким сообщением: «Справа от стадиона избили фигуриста. Помогите ему, у меня нет времени.» Накахара смотрит на вторую строку и чувствует в ней жалкую заботу, недостаточное количество небрежности, но всё же отправляет, не желая тратить ни минуты на перефразирование. Если Дазай свалит вину на Чую, то он точно сломает его челюсть. Сначала ещё немного побеседует с ним, а потом точно сломает. Ночь искрится цветными огнями и дрожит звуками. Пыль от проезжающих машин, крики и шум упорно разбивают тишину. Яркие цвета рождают огромное количество образов, но фигурист не замечает ничего. Звёзды в ночном небе молчат. Взгляд и эмоции Накахары размыты и расплываются ступенями в подземный переход под ногами. Сырой воздух и много бездомных. Жалость и высокомерие смешиваются и перевешивают друг друга, когда парень проходит мимо одного. Свет отражается в очках и слабо блестит в слезах на щеке. Картон с извинениями и просьбой о помощи дрожит под натиском сдёртых в кровь ладоней. «Отребье» — тихо хмыкает Чуя. Он зол на сам факт существования подобного зрелища и грубо пинает чужой стакан с несколькими собранными монетками. Не более чем компенсация за все те страдания, с которыми ему довелось столкнуться. Выражение гнева — способ защиты от болезненных чувств. Неосознанное превращение боли в злость, чтобы больше ничего не чувствовать. Стремление наказать и оскорбить невинных, чтобы свести к минимуму тягость собственных переживаний. Это было не аморально, а оправданно, ведь другие это источник разочарований и могут служить отвлечением от роли Чуи в его страданиях, мольбой о помощи и понимании. Мольбой никем не услышанной, но сказанной самому себе. Дорога домой оказывается сплошным и незначительным моментом из всего произошедшего сегодня. Сон ощущается под ватными ногами эшафотом, а усталость – потрёпанной петлёй виселицы из прогнившего дерева. Простыни, скомканные бессонницей, обволакивают прохладой, а между перьев прячутся набитые навязчивостью мысли, окровавленные обрывки воспоминаний и осколки снов. Чуя прижимает подушку к себе надеясь, что раздумья воткнутся шипами в пустоту грудной клетки, нежели в мигрень мыслительных процессов.

***

Пепельно-серые дни тлеют один за другим, стремительно приближая момент выездных соревнований. Будто в застывшем оазисе: минуты незаметно проходят в безмятежных молитвах и попытках скрыться от течения времени. Нервы Чуи на пределе и ему приходится прибегать к успокоительным после нескольких часов сплошной физической нагрузки. Перед любыми соревнованиями в навязчивых мыслях появляются свинцовые предсказания неизбежного проигрыша и ощущение страха перед победой оказывается равнозначным неудаче, так как эмоции представляют собой спутанный ком из неуверенности и стресса. Постоянное движение и беспрерывность процесса не позволяют спать дольше нескольких часов, не позволяют дышать в размеренном темпе. Несмотря на свою боязнь самолётов, долгий перелёт кажется отдалённым от реальности промежутком. Той самой возможностью не двигаться и не дышать. Накахара истощён до такой степени, что силы на боязнь и переживания просто иссякли. Некая эмоциональная компенсация за упорные физические старания. В салоне слышно пару оживленных бесед, фигуристы разных категорий и разрядов занимают свои места и готовятся ко преждевременному сну. Послезавтрашнее соревнование в столице Финляндии будет значимым и решающим для карьеры практически каждого из них. Вполне вероятно, что обратный рейс будет наполнен тяжестью от неоправданных надежд и абсолютным безмолвием. Фигурное катание не воспринимается как незначительный и второстепенный спорт, такое отношение к нему попросту недопустимо. Он ревнивый и всепоглощающий, стоит только позволить своему отражению мелькнуть всполохом света на катке – и ты в ловушке. Лёд замуровывает лодыжки тем, кто посмел ступить на него и задержаться на несколько часов. Он медленно растягивает сухожилия и скапливается судорогами под коленями, пока фигурист режет гладь лезвиями, пытаясь выбраться. Симбиотический, взаимодеструктивный процесс. Чуя принадлежит к разряду тех, кто смирился с этой закономерностью и даже полюбил её. При правильно выстроенном отношении ко льду, есть вероятность, что ты будешь вознаграждён. Цена высока, но тот кто платит – приобретает. Как бы он не отрицал всё количество своих мучений и раздражения – он не сможет отказаться от этого. Это то, что поддерживает в живых; то, что раззадоривает негативные эмоции и заставляет разом выражать их в животрепещущей форме; то, что крошит кости и давит внутренности, но возвышает утонченностью процесса до небес. Накахара нервно щёлкает пальцами при взлёте и мысленно повторяет движения программы. Он расположился у иллюминатора, но разглядывать плохо различаемые очертания облаков нет смысла: ночные рейсы предназначены для сна подальше от земли. Его тело немеет при плавном погружении в дрёму, на грани уставшего сознания слух пронизывают звонкие строки невнятных стихов, а перед глазами проигрывается изображение ножа, проходящего сквозь левое предплечье. Переплетение смутных воспоминаний и необычайно жестоких кадров наполняют его разум таким образом, что он не может ухватиться за какой-нибудь отрывок. Из этого тянущего к истокам ощущения его вырывает шелест. Шелест страниц книги в тихом, полуосвещенном салоне. Чуя обессиленно наклоняется вперёд, чтобы определить источник раздражающего звука. Почему-то он совсем не удивлен, когда встречается взглядом с невинными глазами, которые так непринуждённо отрываются от чтения. Если бы он не сидел через два места, то Накахара бы точно предпринял что-то значительнее хмурого и красноречивого взгляда. Но, к счастью Осаму, наушники Чуи оказываются рядом, а его желание сна пересиливает любое раздражение. На следующий же день, при расселении фигуристов в отеле, происходит некий казус. Видимо, бюджет на поездку был ограничен и участников заселяют по двое на одну комнату. Стоит ли говорить о том, как Накахара трепетно относится к своему нестерпимому им самим одиночеству и мнимому личному пространству? Когда он видит Тачихару на пороге своего номера, то молча собирает все вещи и уходит искать другое свободное место. Парень резко распахивает дверь в одиночный номер и обнаруживает там Мори, который неторопливо разбирает чемоданы: — Ну? — Как так вышло, что я должен делить с кем-то номер? Тренер одаривает ученика тяжелым и утомленным взглядом: — По комнатам распределяют только юниорские разряды. Если недоволен своим соседом на два дня, из которых ты будешь находиться в номере пару часов, — акцентирует Огай, — иди искать себе нового. — Я и без вас знаю, но я рассчитывал на содействие... — Чуя произносит слова, глядя в пол и не желая мириться с текущим положением дел. — Бесчисленное количество альтернатив приведет тебя только к мучениям при выборе, так что никакого переселения не будет. По крайней мере, под моим присмотром. Это последний вопрос, о котором ты должен так беспокоиться. А теперь иди. Накахара прикладывает огромные усилия, чтобы не хлопнуть дверью, и пытается найти хоть одну свободную комнату. Тачихара закатывает глаза при его возвращении и указывает на вещи другого парня, фигуристки визгливо прогоняют его, а юниорские разряды разместились на этаж ниже. Чуя знает кто ждёт за последней оставшейся дверью, но при его самодовольном виде громко вздыхает: — Блядство. Осаму натянуто смеется и разводит руками: — И я рад тебя видеть. Чем больше свидетелей у происшествия, тем меньше ответственности лежит на каждом из них. Может, возьмешь её всю на себя? От возмущения мнимая аритмия мельтешит пульсацией пред глазами, а слова вгоняют шипы терновников в гортань. Ярчайшая, затапливающая эмоция. — Я всего лишь нахожусь здесь, а ты уже выглядишь слишком оскорблённым. — тихо подмечает Дазай. — У тебя нет силы влиять на мое настроение. — сквозь стиснутые зубы произносит Чуя, проклиная абсурдность мгновения. — Ты не настолько много значишь для меня. — Действительно. — Осаму хмыкает и будто сразу же забывает о своем соседе, принимаясь застилать кровать. Чую одолевает желание бесцельной ходьбы по улицам совершенно незнакомого города и, не оставляя себе времени на раздумья, он бросает рюкзак на кровать и уходит со сдержанным ранее хлопкóм двери. Стадион для завтрашнего выступления сейчас закрыт, люди вокруг общаются на незнакомом языке, а свободного времени до ужаса много. Чуя направляется вперёд без каких-либо построенных маршрутов. Аппетита нет, желания гулять тоже. Накахара садится на ближайшую скамью и нервно читает комментарии и предположения о завтрашней, пока никому не принадлежащей победе. Как бы не хотелось признавать, но фанаты беспрерывно спорят о преимуществе одного из двух главных фигуристов Японии. То, как часто имя Осаму мелькает с именем Чуи — изрядно раздражает. Накахара в неясном порыве решает покопаться в статьях, посвященных своему конкуренту. Ещё пару лет назад, Дазай был второстепенным и незначительным участником, но после серии своих безупречных побед вышел на уровень мирового масштаба. Что могло заставить посредственного фигуриста так преуспеть в своей деятельности? Чуя не слышит ничего кроме своего наскоро читающего голоса в мыслях:

«Дазай Осаму родился 19 июня 1994 года в Сендае (Япония). Выдающийся фигурист, выступающий в одиночном катании. Чемпион четырех континентов (2013). Двукратный победитель финала Гран-при (2015, 2016). Первый в истории фигурист, исполнивший каскад тройной сальхов и тройной риттбергер на официальных соревнованиях. Он начал кататься в возрасте четырех лет и с юности превосходил остальных на льду. Общественность длительное время не может определить кто был первым тренером Осаму, так как они стабильно сменялись. Трудности характера? [...]

Дети, впервые вступившие на лёд, могут некоторое время учиться падать, чтобы привыкнуть ко льду, но Дазай был другим. По словам одной из тренеров, она никогда не видела такого бесстрашного ребенка. Изначально у него была своя уникальная манера катания. На Чемпионате четырех континентов (2013) занимал первое место после короткой, в произвольной программе стал 3-м, по сумме двух программ смог завоевать серебряную медаль. На тренировке перед стартом на домашнем этапе Гран-при он получил травму правой лодыжки и в день старта принял решение сняться с турнира. Восстановление после травмы заняло больше времени, чем предполагалось, в связи с чем он не смог участвовать и в нескольких последующих чемпионатах. Короткая программа Чемпионата Японии по фигурному катанию и первое место Осаму — смелый шаг фигуриста на пути к заслуженной победе. Уже завтра произойдет итоговый подсчёт баллов по результатам Чемпионата мира в Хельсинках (Финляндия). Основным конкурентов Дазая выступает скандально известный фигурист Японии — Чуя Накахара. [стр. 8] Его вспыльчивость по отношению к Осаму на короткой программе привлекла внимание фанатов со всего мира. Чуя, будучи вторым после Дазая, осмелился выйти на лёд и прервать...»

Накахара устало потирает глаза, пытаясь снять с них напряжение. Кричащие заголовки и поощряющий интерес слог вызывает только явное ощущение тошноты и карикатурности. За чтением дебатов и отдельных ведомостей про Осаму, день поразительно быстро утекает сквозь пальцы. В связи с соревнованиями, в городе много туристов и Накахара упорно пытается их обходить и скрывать факт своего присутствия. В мире искусства, где сам творец – источник и инструмент своего творчества, нарциссизм и воспевание своей популярности – нормальное явление: музыкант лелеет свои пальцы, певица бережет голосовые связки, а фигурист безустанно заклинает свои ноги не разбиться об лёд. Накахару в действительности обсуждают в сети и узнают на улицах, но это явление было с ним с детства. По мере взросления и добытых успехов, интерес общественности значительно повысился и продолжает поддерживаться на определённом уровне, а Чуя до сих пор метается между мнимым высокомерием и раздраженностью от этого внимания. Но есть и другая расплата за гордыню – одиночество. Чуя смотрит на закатное солнце – абсолютную звезду – и думает, что это хороший пример для подражания: согрев мир своим теплом и светом, по вечерам без апломба и амбиций оно тихо опускается за горизонт. Но у Накахары нет ни шанса поступить так же. Убив в пустую время и забрав у него последний выдох, фигурист угрюмо направляется обратно. Хочется просто лечь и сразу же уснуть, только вот в номере атмосфера уже пропиталась чужим духом холодного спокойствия. Осаму нельзя отнести к хорошим или плохим, он будто колеблется на периферии двух граней, а Чуя не знает в какую категорию его мысленно определить. Ненависть является скорее эмоцией, нежели фактом. Накахара будто всего лишь вместилище этих эмоций, какой-то объект без воли. Он ничего не может делать, кроме как переживать эти чувства. Дазай отчего-то усиливает и так громкий крик этого эффекта, придает ему настолько яркие очертания, что хочется ослепнуть и оглохнуть. И ведь разумом Чуя понимает что всё не так плохо, но злость и неприязнь смешиваются и кипят подобно паровому котлу. Что-то с ним точно не так. С одним из них наверняка. Чуя смотрит на свои ладони и обнаруживает там алеющие полумесяцы. Натягивать тонкую кожу ладоней вдавливанием ногтей в хрупкие соединения твёрдых костей в попытке освободить через образовавшиеся раны разъедающую ткани ярость — любимая привычка. В комнате никого не оказывается. Похоже на благословение от сбывшегося отсутствия чужого присутствия, пока Чуя не замечает небольшой балкон в их номере. Наличие лёгкого доступа к свежему воздуху заставляют навязчивые мысли тлеть с запахом табака. Ночь, гуща тьмы и прерывистый дождь. Горсти печали на верхушках крыш, соревнующиеся с раздражением к жалости и жалостью к раздражению. Перед тем как Осаму поворачивается, Чуе кажется блеклый отблеск в неясных чужих глазах. Малейшие шорохи поскрипывают в пустотах грудной клетки, распространяя изумрудные вспышки по соединениям нейронов. Звук часовой стрелки, глухо доносящийся из комнаты, будто пытается разрядить тянущееся и ожидающее молчание между ними. — Ты ведь куришь? Напряжение от скорого выступления любезно поджигает Чуе вишневую сигарету и он с вызовом смотрит на Осаму, кивая. — Теперь понятно, почему ты... — Дазай ухмыляется и хочет что-то сказать, но в мгновение передумывает. — Во время спорта проблем с дыханием нет? — Это не так работает. Пару штук в месяц не сотрут твои лёгкие в прах и не доведут тебя до рака или астмы. — Осаму задумчиво хмыкает на последнем слове и усиленно что-то обдумывает. — Можно мне? Добровольная ходьба по битому стеклу со знанием, что в последствии осколки доберутся до вен и, пройдясь гибельной болью по артериям, разорвут сердце, превратят мозг в кашу, оставив выцарапанные метки на рёбрах. Несмотря на осознание, Чуя верит в свой контроль над этим, ведь курит редко. По крайней мере, он старается. Хочется проклясть сигарету и уничтожить чужие легкие. Испортить его здоровье, повредить ткани и заставить выступить завтра хуже. Накахара тяжело вздыхает, но протягивает ему свою. Он оправдывает это тем, что не хочет тратить на Дазая слишком много. — Ты всё-таки не соврал Огаю насчёт меня. В тот вечер он помог тебе? — самым небрежным образом спрашивает Чуя, протягивая сигарету. Ответом на это служит запрокинутая голова, молчание и тихий неизбежный белый шум. Ночной дым, сросшийся с пальцами, поглотивший руки, захвативший испуганные мысли. Идеально ровный профиль и детское любопытство в тёмных спокойных глазах. Как только Осаму делает первый вдох, его взгляд на секунду размывается и сквозь радужки проглядывается некое беспокойство. Чуя решает не предугадать, а снова спросить напрямую: — Ты никогда не..? — Нет. — С чего решил сейчас? — мысль о том, что он послужил тому причиной, заставляет его улыбнуться. Дазай одаривает его пристальным взглядом и, запоздало сообразив, что пора ответить, произносит: — А ты? — он счел нужным слабо повторить чужую улыбку и оказался неспособным выдержать её до конца. Он странный и с ним невыносимо говорить. Чуя фыркает и отворачивается. Чистое звенящее молчание между ними натягивается до предела и Накахара размеренно вдыхает последние узоры дыма, а затем молча уходит. Так абсурдно селить конкурентов в один номер. Скорее ад замёрзнет, чем Чуя заговорит с ним ещё раз.

***

Каждый хочет стать кем-то. Люди жизнь отдают за то, чтобы рассмешить зал. Завладеть вниманием незнакомцев. Повторить успех, продать талант, заработать на самых сокровенных человеческих инстинктах. И если умеешь превращать в товар то, что делает человека человеком, то цель достижима. Утро перед соревнованиями не сравнится ни с одним существующим на Земле явлением. Бледные рассуждения, подергивания в теле и в мыслях, медленное смирение со своей участью. Большая вероятность того, что начнешь нервничать, если придешь рано или не успеешь сделать всё необходимое, если придешь поздно. Чуя проверяет перед выходом наличие пленки с музыкальным сопровождением и других необходимых вещей. С самого утра он уходит с Коё и Мори в комнаты ожидания стадиона, лишь бы не оставаться в одиночестве ни на секунду. Ему более всех остальных нежелательно смотреть выступления участников, так как их неудачное катание может создать «выигрышное» настроение, а удачное, наоборот, расстроить. Кроме того, наблюдая катание, можно начать идеомоторно повторять чужие движения и сбиться с собственного ритма. Мир для Чуи заканчивается там, где заканчивается его собственное тело и начинается лёд. Костюм сидит идеально, тренера бесконечно подбадривают, а стрелка часов пророчит неизбежное. Размеренный вдох, а выдох уже как-нибудь торопливо и резко. Чуя закусывает губу и пристально смотрит в глаза своему отражению. Преимущество всё равно течёт по его венам и спрятано в его плоти.