Жертва против обстоятельств

      Мо Жань зря бежал. Они с Сюэ Мэном чуть не померли, легкие горели огнем, а поезд как остановился, так и простоял целый час. Желающих сесть в него было море разливанное. Вся платформа и земля вокруг путей кишела людьми. Женщины и мужчины, старики и дети, с вещами и с пустыми руками — все ехали на запад. Все кругом обсуждали все подряд: от пропавшего урожая и гусей до сгоревшей подписки на развлекательный канал и посылки с купальником, которая должна прийти в среду. Но никто не говорил, какого хрена все поперлись на запад, если самый тусич всегда был на востоке. Мо Жань не боялся показаться глупым из-за того, что не знает, в чем дело, но вопрос застрял у него в горле рыбьей костью. Потому что, очевидно, тут каждая собака знала ответ, но не говорила напрямую. И если спросить у них, смутные подозрения и страхи обретут реальную форму.       — Когда все случилось…       — Тогда я собрала все вещи и уехала к матери, а оттуда…       — Не буду объяснять почему, вы и так в курсе.       А Мо Жань был не в курсе и бесился. Он подозревал, что дядя, отправляя их с Сюэ Мэном в поход, знал, что надвигается, но ни о чем не предупредил. Почему? Так сложно говорить словами через рот, когда наклевывается такое? Но какое такое — до сих пор неясно!       В поезде им пришлось долго искать себе место, переходя из контейнера в контейнер. Внутри по обеим сторонам узкого прохода тянулись три яруса полок, на которых сидели или лежали люди. Свет внутрь контейнеров проникал через вырезанные в металле двери и небольшие окошки, и в лучах плясала серебристая пыль. В полутьме сложно было различить лица, на полу под ногами гремели чьи-то миски, мешались ботинки и упавшие с полок тряпки. Запах стоял — мама не горюй. Коктейль из бабушкиных солений, стоящих колом носков и качалки для дезодорантных диссидентов. Ехать в таких фешенебельных вагонах можно только в трех случаях: если заложило нос, если велела партия или под страхом смерти.       Когда они разместили Ши Мэя на нижней полке в одном из хвостовых вагонов, Мо Жань отправился на поиски врача. Ши Мэй и сам был ординатором, да только больше шарил в женских органах, чем в переломах. Помнится, Сюэ Мэна сильно возбуждали разговоры о работе Ши Мэя, и он все расспрашивал, каковы ощущения, когда все время смотришь на женские половые органы. Ну вот, Сюэ Мэн, твоя мечта сбылась. Вся прежняя жизнь, похоже, накрылась гигантской пиздой, любуйся.       Поезд был битком набит крестьянами, гадалками, офисными работниками, поварами, визжащими детьми и собаками, где-то матерился попугай. Но врачей не было. Только ближе к середине состава хоть кто-то откликнулся на зов «Есть тут врач?», и этим человеком оказался Наньгун Сы, которого он этой ночью видел в лесу при совершенно иных обстоятельствах.       — Ну я врач, что там у тебя? — недовольно заворчал Наньгун Сы. — Простуда, диарея, огнестрел? Из-за проклятых бандюков работы непочатый край. Я предлагал рубить руки каждому, кто стреляет без лицензии, но говорят, еще рано. Ну что, говори?       — Перелом.       — С крыши вагона спихнули, что ли? — сочувственно вздохнул Наньгун Сы.       «Это у них распространенная травма?» — в ужасе подумал Мо Жань.       — Мы были в горах, мой друг сломал ногу на спуске неделю назад.       Лицо Наньгун Сы приобрело странное выражение, он склонил голову набок и полюбопытствовал:       — Были в горах, но без огнестрелов? — Мо Жань кивнул ему в ответ. — Вот везунчики. Феноменально. Показывай своего друга.       Пока они шли через полсотни вагонов к хвосту, Мо Жань изучал Наньгун Сы. Тот выглядел абсолютно нормальным цивилизованным человеком, будто и не участвовал вчера в расправе над сбрендившим стариком из банды. Когда они прошли с десяток вагонов, Наньгун Сы спросил:       — Ты все это время был в горах? Не в курсе, что происходит?       Чтобы перекричать грохот колес, приходилось орать, будто они собираются друг другу морды набить.       — Есть такое, — Мо Жань непроизвольно вздохнул.       — Если вкратце: прежнюю жизнь забудь. Золотой век кончился, и вернется нескоро. При нашей жизни его уж точно не видать.       — Почему?       Мо Жань хотел спросить, можно ли будет поехать в Пекин за дядей и тетей, за друзьями, но Наньгун Сы ответил на его неозвученный вопрос сам:       — Во всех крупных городах люди болеют. Серьезно и тяжело. Много людей. Большинство. Говорят, дело в водопроводной воде.       — Много городов затронуло?       — Все. Во всем мире. Хуже распространялось там, где люди обычно не пьют из-под крана, но в итоге все поперезаражались. Что это и как лечить — неизвестно.       — Мы в горах попались бандитам, и один из них сказал, что это конец света, — осторожно сказал Мо Жань. — Что нет ни власти, ни денег, ничего.       — Пусть мечтает, — фыркнул Наньгун Сы. — Этим анархистским свиньям скоро аукнется. Стащим их всех с гор и надаем по жопам. Будут на стройках отрабатывать каждый огнестрел, который я тут зашиваю. Все вернется. Будет и государство, и деньги, и больницы. Много всего будет, только потрудиться придется. Вот я тружусь и тебе советую.       Мо Жань ухватился за эту мысль. Если у него — у них с Сюэ Мэном и Ши Мэем — будет дело, они смогут выжить. А там и дядю с тетей отыщут. Если дядя знал обо всем заранее, быть не может, чтобы он остался умирать в городе.       — Вам нужны работники? — спросил он.       — А что ты можешь?       — Что угодно.       — И выгребные ямы чистить?       — Если нужно, научусь, — сглотнул Мо Жань.       Наньгун Сы добродушно рассмеялся и похлопал Мо Жаня по плечу.       — Вот это ты проникся! Замечательно, таких людей сейчас днем с огнем не сыщешь. Приятно познакомиться. Я Наньгун Сы, — он остановился перед переходом в следующий контейнер и протянул руку.       Мо Жань сжал его ладонь в ответ и представился.       «Как странно, — думал он. — Еще этой ночью я боялся, что он меня убьет».       Человеческая психика удивительна. Умом Мо Жань понимал, что они попали в лютый переплет. Самое милое дело по такому поводу закатить истерику и лить слезы, не переставая. Однако тревога осталась где-то в холодном ночном лесу, а Мо Жань умчался прочь от нее на запад в провонявшем грязными тряпками контейнере. У него был нестабильный Сюэ Мэн, который мог выкинуть что угодно в любой момент, в том числе себя мог выкинуть на ходу в дверь контейнера. Был стабильный, но не особенно ходячий и больше ползучий Ши Мэй. Вокруг вообще была куча людей, которые оказались слабее его как телом, так и духом, и это странным образом бодрило. К счастью, попадались и те, кто был уверен в будущем и знал, что делать.       Наньгун Сы осмотрел ногу Ши Мэя. Шину они наложили хорошо, перелом срастался успешно, и новый товарищ их похвалил и прописал поменьше двигаться, но не налегать на обезбол.       — Все фабрики встали, новых лекарств какое-то время не будет. На запад вывезли часть запасов, но сейчас все жрут таблетки как жвачку после еды. У всех болит душа, голова, ломит кости и всякое такое.       — Я понял, буду терпеть по возможности, — слабо улыбнулся Ши Мэй. — Спасибо. Если не секрет, какая у тебя специализация? Ты травматолог?       — Ветеринар, — без зазрения совести признался Наньгун Сы. — Я больше по лошадям и собакам, а у них вечно с ногами проблемы.       — Ты чокнулся? — накинулся на него Сюэ Мэн. — Ты же сказал, что врач.       — Ну да, я врач. Ты тут еще врачей на ногах видишь, умник? — огрызнулся Наньгун Сы. — Сам-то ты что умеешь?       Мо Жань хотел было остановить Сюэ Мэна, но того уже несло со страшной силой. Об этом режиме берсерка ходили легенды. В подобную ярость он впадал накануне экзаменов: его раздражал малейший сквознячок, звон ключей в прихожей или шум воды в туалете. А сейчас у Сюэ Мэна наклевывался, возможно, самый важный экзамен в жизни, и его распирало от желания пособачиться. Наньгун Сы тоже был не лыком шит, поэтому разыгрался скандал, на который сползлись измученные скукой, страхом и неопределенностью соседи.       — Прости этого долбоклюя, — извинился за брата Мо Жань, когда провожал Наньгун Сы обратно. — У него нервы.       Наньгун Сы неожиданно рассмеялся.       — Я это с первого взгляда понял. Ничего, через пару месяцев привыкнет. Я поговорю с Чу-лаоши, найдем вам работу, чтобы у вас совсем крыша не поехала. До конечной ехать еще три дня, там точно что-нибудь найдется. А тут, — Наньгун Сы задумался. — Ты можешь следить за порядком в поезде или носить еду. Эта проклятая махина длиной полтора километра, пока с одного конца до другого дойдешь, состаришься.       В итоге Мо Жань проводил нового знакомого почти до начала состава. По пути Наньгун Сы рассказал ему, как устроен быт в поезде, и пару раз попросил сделать замечание пассажирам. В середине состава собралась команда любителей азартных игр — играли не на деньги, а на еду или драгоценности.       — Еще раз поймаю вас за этим — ссажу с поезда на ходу, — сурово сказал Мо Жань, нависая над дрожащим от страха мужиком, который был в два раза его шире. — Играть можно, на вещи играть нельзя. На детей тоже нельзя.       Еще через пару вагонов пришлось припугнуть женщин-пироманок, которые растопили на деревянных полках плитку, чтобы готовить на ней еду своим пухнущим от голода муженькам. Наньгун Сы сказал, что во время самого первого рейса из-за голодных муженьков десять вагонов выгорело изнутри.       — Это уже восьмой рейс из Пекина. Мы с Чу-лаоши перегоняем лошадей на почтовые станции вдоль железной дороги, а обратно возвращаемся поездом. Пассажиров возят только на запад, а если захочешь на восток, придется ехать верхом. Угля мало, скоро поезда перестанут ходить, а связь с той частью страны сохранить нужно.       Мо Жань сыпал вопросами: как так быстро кончился бензин? Что с электричеством? Почему они уверены, что в поезде нет больных? Куда они едут? Как так все быстро организовали? Наньгун Сы на какие-то вопросы подробно отвечал, на какие-то говорил, что не знает, где-то придумывал отговорки.       Все было плохо. В Пекине люди проходили миллиард тестов, прежде чем сесть на поезд, частенько кто-то в пути заболевал, и его могли ссадить с поезда прямо в чистом поле. Когда Наньгун Сы начал рассказывать о том, как организовали эвакуацию, Мо Жань к своему удивлению и радости услышал имя дяди.       — О, так он твой дядя и отец того психа? Как тесен мир. Если бы не Сюэ Чжэнъюн, не удалось бы так быстро организовать движение паровозов.       — Я всегда думал, что за ерунда? Зачем заму из министерства работать в депо, да еще с паровозами? И нахрена эти паровозы вообще? Только скучающих туристов развлекать. А оно так удачно совпало, — рассмеялся Мо Жань.       — Да, совпало, — с сомнением сказал Наньгун Сы.       Тогда Мо Жань на его тон не обратил внимания.       На следующей остановке людей оказалось гораздо меньше, чем на станции Чунхуа, но поезд простоял целых два часа. Мо Жань с Сюэ Мэном и Ши Мэем выходили подышать свежим воздухом по очереди. У Мо Жаня пух мозг от обилия всевозможных слухов. Городские говорили, что больше людей умерло в давках на поезда, чем от болезни, деревенские — что у больных вырастали собачьи головы, и их стреляли прямо на улицах. Больше слухов было о том, что люди просто в течение краткого времени слетали с катушек, и поэтому легко могли нанести вред себе и окружающим.       Когда Ши Мэй с Сюэ Мэном нагулялись, Мо Жань выполз на белый свет. Станция была окружена лесом, к древнему кирпичному зданию примыкали совсем свежие конюшни, сколоченные из истекающих смолой досок. В отличие от людей, лошади не паниковали совершенно, в их глазах отчетливо читалось презрение к двуногим: «Едут куда-то в своих тесных вагонах, страдают от новой жизни. А мы тут с братишками только жить начали. Раньше с нами развлекались. Скачи, говорят, быстрее вон той лошади, я денег на тебя поставил. А что мне твои деньги, разве в них есть вкус жизни? А я тебе отвечу, двуногий ты мешок с костями, в чем вкус. Скачешь теперь под седлом, везешь важного комиссара по важному делу. В иной день тяпнешь какого-нибудь бандюка — честно тебе говорю, ничего слаще во рту не держал, чем бандючье лицо».       Так думал каштановый молодой конь, он так вертелся на месте, что сразу ясно — комиссарский. А у коня с длинными ресницами и белой звездой во лбу Мо Жань в глазах увидел другую страсть — очень ему нравилось жрать траву в полях. Настолько нравилось, что теперь он морду от сена воротил и надменно фыркал. Животные адаптировались, подумал Мо Жань, и я смогу. Кони очень его вдохновили.       Люди из вагонов уходили в лес — кто облегчиться, кто собрать какой-нибудь гадости. Проводники вопили в рупоры:       — Дрова и шишки не собирать! Все будет конфисковано! Ягоды не собирать! Животных не убивать!       — Кто будет жечь костры, в поезд может не возвращаться! Тут вам не пикник!       — Найду кровь в вагоне — выставлю вон!       — Та сука, которая жгла шишки на прошлом перегоне, теперь сидит на урезанном пайке!       В ответ из кустов им орали:       — Почему вам можно белок стрелять, а нам нельзя?!       — Я только что сожрал живьем мышь, это считается?!       — Даже мой той-терьер ест больше, чем вы нам даете!       — Вот чумные, — выругался Наньгун Сы, когда Мо Жань проходил мимо него. — Все для их блага делают. Нет, сейчас половина этих анархистов потравится, кто-нибудь пожар устроит в лесу. Хорошо, если больное животное не съедят.       — Были какие-нибудь дикие истории? — поинтересовался Мо Жань.       — В прошлый раз один умник протащил двух мышей в ботинке. Я узнал об этом, только потому что жена его чуть из поезда на ходу не выпнула. Добытчик. Она на него орет: «Ты что, сова, мышей в наше вонючее гнездо таскать?» А гнездо правда знатное, они от самого Пекина едут. Пятый вагон, после нашего — ближайший к кухне, считай, местная аристократия. Ценители деликатесов, мать их.       Мо Жань в очередной раз удивился, как все интересно устроено. Ему казалось, для жуткой эпидемии контроль слишком слабый, и миграция на запад больше похожа на пикник для извращенцев. Где же военные с автоматами? Наньгун Сы ему на это ответил, что основной контроль в городах, и там фильтруют так, что жаловаться не приходится.       — Ты пока сидишь тухлым анчоусом в этом вагоне, тебе и кажется, что весь Китай с тобой вместе едет. На деле приедут немногие. Население и через сто лет не восстановится.       — Врешь.       — А ты проживи сто лет — и узнаешь, что я прав.       Такие разговоры пришлись Мо Жаню не по душе, и настроение у него мигом испортилось. Только он порадовался коням-оптимистам и поржал над мужиками, которые демонстративно вытащили из леса какое-то бревно, а тут накатили мысли обо всем, что он оставил там, позади.       Мо Жань еще наткнулся взглядом на огромный транспарант с надписью:       «Перевозка пассажиров только в направлении Ланьчжоу! Пути на восток нет!»       Пути на восток нет, пути назад нет, всего, что осталось там, нет. Впору плакать, но Мо Жань понял, что слез в нем тоже нет. Где они раньше хранились, там болезненная пустынная сушь. И тяжесть в груди такая, будто оттуда выжгли кусок. Прямо как мужики из соседнего вагона сейчас спалят полянку в лесу в попытке пожарить белку. Как вышло? Как допустили? Все же было под контролем, но как? Дядя Сюэ знал — но откуда? Почему он с этим ничего не сделал?       Мо Жань на станции под гнетом жутких надписей затосковал, поэтому решил последовать примеру того коня и насладиться травой на опушке леса. Он лег и уставился в небо. Без самолетов и облаков оно казалось стеклянным, ненастоящим, как и весь мир вокруг — до единой травинки. В походе он радовался каждому крокусу, созерцал тающие снежные шапки в горах. Все это чудесно, если можно вернуться назад, чудесно.       Задремавшему Мо Жаню снился Хуа Бинань, жующий сухую лапшу из пакета. Мужики из леса вытащили ему изъеденное жуками и червями бревно. Он подмигнул и сказал: «То, что нужно». А потом ветер сдул с лица Хуа Бинаня родинку, и морщины с лица осыпались, как стружка тунца. И вот на бревне сидел миловидный Ши Мэй, который приложил палец к губам и сказал: «А-Жань, ты разгадал мой секрет, только не говори Ся Сыни». Земля под Ши Мэем вдруг задрожала, и сон рассыпался.       — А ну стоять! — послышался грозный окрик, и Мо Жань подскочил на месте.       Мимо него на лошади промчался всадник с рюкзаком за спиной, следом скакал второй. Мо Жань думал, что сейчас будет дикая погоня вдоль железнодорожных путей, но свистнул хлыст, и первый всадник бесславно распластался на траве. Его конь без понуканий быстро остановился, свесил голову вниз и как ни в чем не бывало принялся щипать сочную весеннюю траву.       — Эти лошади принадлежат государству и используются только в патруле, — холодно сказал владелец хлыста, подъехав к конокраду-неудачнику.       Этот тон показался Мо Жаню знакомым. Он пригляделся ко второму всаднику и понял: да это, должно быть, Чу-лаоши. Мужчину с такими длинными волосами нечасто встретишь. Отчего-то сердце Мо Жаня ёкнуло.       — Страны никакой нет, значит, и лошади ничьи! — прокряхтел с земли конокрад.       — Ты хоть знаешь, сколько людей осталось позади? — верхняя губа Чу-лаоши дрогнула от отвращения. — Ты занял чье-то место, а потом передумал. Но не тебе решать, вернешься ты или поедешь дальше.       Мо Жань задержал дыхание. Прямые сведенные от гнева брови, грозные глаза феникса, презрительно скривленные губы, в седле держится, как бог. Небо, что за человек! Мо Жань чувствовал себя так, будто это его хлыстом сдернули с лошади, ударили о землю, лишили дыхания и подарили яркие звезды в глазах.       Ни Чу-лаоши, ни конокрад не обратили на него никакого внимания, а Мо Жань сидел в траве с одуванчиками, словно громом пораженный, и судорожно соображал, что делать. Подойти или нет? Но он такой грозный. Хороший ли он человек? Или просто партийный пес? А если за подкат бьют хлыстом? В любом случае Наньгун Сы их познакомит в ближайшее время. Но он не думал, что Чу-лаоши такой.       Мо Жань в ожидании знакомства вообще ни о чем другом думать не мог. Когда поезд тронулся, Сюэ Мэн с Ши Мэем принялись обсуждать, к какой работе их припашут, а Мо Жань мог только кивать или неопределенно мычать. Когда пришел Наньгун Сы, он так подскочил от радости, что ударился головой о верхнюю полку.       — Нервничает, будто не на работу, а на свидание собирается, — зацокал языком Сюэ Мэн. — Я его как облупленного знаю. Конец света, а эта кобелина все туда же.       — Свидания приветствуются в свободное от работы время, — спокойно сказал Наньгун Сы.       Мо Жань подумал, что это сарказм такой, но ошибся.       — У людей есть настроение? — поинтересовался Ши Мэй.       — Я бы не сказал. Но иногда я очень жалею, что не взял с собой беруши. — Наньгун Сы вздохнул и поднял взгляд к потолку. — Бывает, у людей от страха смерти появляется сильное желание размножиться. Если рядом один такой человек — может, еще обойдется. Но если двое таких встретятся…       — А почему это свидания приветствуются? — сощурился Сюэ Мэн.       Он и в обычное-то время на свиданиях никогда не бывал.       — Мы сейчас не в демографической яме, а в демографической Марианской впадине. Дети приветствуются.       — Но условия же вообще не подходящие.       — Ну да, Мэнмэн, на хату в Пекине ты себе уже не заработаешь и машину не купишь. Но можешь взять лошадь, если продашь себя в рабство, — улыбнулся Мо Жань.       Он уже прикидывал, насколько грозный Чу-лаоши приветствует свидания и половую близость. Если в такой ситуации это естественно, может, Мо Жань уже этой ночью сможет оценить его талант к верховой езде.       Но Чу-лаоши оказался человеком совершенно не того склада. Мо Жань смотрел на него, слушал, и действительно стал считать себя кобелем, который от безделья только и думает, как бы кого завалить. Если столько работать, как Чу-лаоши, никаких половых сил не останется и в помине.       — Сюэ Мэн, раз уж ты учился на машиностроении, пойдешь в команду техников. Сомневаюсь, что будет работа по ремонту, но тебе покажут, как машина работает и как ею управлять.       — Управлять? — ужаснулся Сюэ Мэн, глаза его наполнились слезами. — Но как же так, Чу-лаоши…       Водить поезд — детская мечта Мэнмэна, но водить паровоз — мечта всей его жизни. Если бы людям можно было жениться на паровозах, он бы с удовольствием взял себе в жены какую-нибудь пыхтящую паром старушку и трахался бы с ней, крутя ей гайки гаечными ключами в гараже. Или где там паровозы обычно держат.       — Не обольщайся, — сказал Чу-лаоши. — Скорее всего, ты будешь помощником помощника машиниста. То есть, будешь кидать уголь в топку или следить за давлением пара.       — Я согласен, — прошептал Сюэ Мэн. — На все согласен. Дайте мне лопату и скажите, куда кидать.       «Уже хочет кормить свою девочку, — умилился Мо Жань. — Брачные игры Сюэ Мэна удивительны».       — С Ши Мэем я схожу поговорить сам. Думаю, на базе мы дадим ему ставку врача. А ты, Мо Жань, — под взглядом раскосых глаз Мо Жань совсем оробел, — сегодня будешь помогать на кухне.       — А дальше?       — Не думай, что работы тебе не хватит. Раз уж ты разбираешься в проектировании зданий, тебе придется выкраивать время в своем расписании на то, чтобы дышать.       В полутьме вагона ресницы Чу-лаоши задрожали, и Мо Жань чуть было не ляпнул, что хочет дышать рядом с ним. Что тоже хочет перегонять лошадей на почтовые станции и выкуривать бандитов с гор.       — Может, возьмем Мо Жаня с собой, Чу-лаоши? — вдруг сказал Наньгун Сы, будто мысли прочитал. — Он высокий и крупный, самое то. К тому же, эти трое только спустились с гор, они опытные походники, это пригодится.       — Посмотрим, — сухо ответил Чу-лаоши.       Мо Жань понял, что пришелся новому начальству не по душе. Пока он провожал Чу-лаоши к Ши Мэю, только уверился в этом. Поезд затормозил, когда они переходили из контейнера в контейнер по мосткам, и Чу-лаоши, который шел впереди, оказался в объятиях Мо Жаня. Не успел тот насладиться тонкой талией и сильным телом, как мужчина вывернулся из его рук, точно дикий кот, и метнул на Мо Жаня такой взгляд, будто хотел скинуть его под колеса прямо сейчас. Позже в кухонном вагоне Мо Жань узнал, что Чу-лаоши очень нелюдимый человек, который не терпит пустой болтовни и никогда даже за руку не здоровается. Наньгун Сы подтвердил догадки: тот, кого Мо Жань намеревался затащить в постель, просто не терпел чужих прикосновений. Полное фиаско.       На кухне Мо Жань вымотался. Он сварил по меньшей мере тонну риса, и все рукоплескали, потому что ни одна рисинка не подгорела. Потом его отправили разносить еду, и это была та еще каторга. Понятно, что люди не могли готовить в поезде сами, чтобы не сжечь весь состав к чертям собачьим, но разнести еду по сотне вагонов — задание, достойное отдельного круга в аду. Хуже всего, конечно, были люди. Кто-то благодарил его со слезами на глазах и как обезумевшие набрасывались на сухари, а были недовольные размером порции, количеством тушенки или просто внешним видом еды. Мо Жань с удовольствием наезжал на них. Еда есть еда, что разнылись? Он в детдоме жрал и не такое.       Все страдания были вознаграждены: Наньгун Сы сжалился и предложил Мо Жаню махнуться на одну ночь спальными местами, чтобы тому не бегать снова по поезду. Тогда ему и в голову не пришло, что за этой благотворительностью стоит злой умысел. Мо Жань мог думать лишь о том, как проведет ночь в одной постели с Чу-лаоши. Ну, на одной полке, хорошо. И трахаться они не будут. Вполне возможно, Чу-лаоши даже побрезгует лечь рядом с полузнакомым человеком. Едва голова Мо Жаня коснулась жесткой деревянной постели, он тотчас же провалился в сон.       Проснулся он с мыслью, что кто-то слишком громко включил порно. Но когда вспомнил, что все электроприборы, на которых порно можно смотреть, исчезли как класс, пришел в ужас. Что хуже всего — рядом с Мо Жанем лежал Чу-лаоши, и судя по напряженным плечам, ему эти звуки тоже мешали спать. Мо Жаня тотчас же повело. Он осторожно придвинулся поближе, чтобы понюхать волосы Чу-лаоши.       Пальцы сводило от желания прикоснуться. В своих мечтах Мо Жань уже гладил его бедра и прижимался к упругой заднице, касался губами напряженной шеи. Но Чу-лаоши словно дикое животное — прекрасное, сильное и опасное. Не было сомнений в том, что он даст деру, почуяв лишь тепло чужого тела. От мысли, что Чу-лаоши не нравятся прикосновения, становилось жарче. Мо Жань представил, что не кто-то там в другом конце вагона занимается любовью, а он сам прямо здесь вжимает Чу-лаоши в скрипящие полки, а тот обнимает его ногами и дрожит от наслаждения. Не потому, что его кто-то трогает, а потому, что его ласкает и терзает именно Мо Жань. Лишь встретившись взглядом с ним, Мо Жань осознал, насколько возбужден.       — Наньгун Сы говорит, это естественно, — раздраженно прошептал Чу-лаоши, за характерными скрипами и вздохами его голос был едва слышен. — Так что заткни уши и спи.       Под его холодным взглядом Мо Жань смутился, но стоило Чу-лаоши быстро облизнуть пересохшие губы, как к ногам подступила сладкая слабость. Если он отсюда не уберется, совершит жуткую ошибку.       — Я, наверное, схожу подышать воздухом, — хрипло сказал Мо Жань.       — Иди, — Чу-лаоши весь сжался, когда Мо Жань стал перебираться через него, чтобы слезть с полки.       «Вот дурак! — выругался про себя Чу Ваньнин. — Такой был шанс закончить все за одну ночь. Сказал бы, что это естественно, и почему бы нам с ним тоже не… Нет, это просто невозможно. У меня ни за что не получится».       Чу Ваньнин десять лет сверлил взглядом их с Мо Жанем совместную фотографию и думал: «Как? Как такое вообще могло произойти?» Страдая от одиночества, он вглядывался в мужественное лицо на фотографии и задавался вопросом: что Мо Жань за человек? Он добрый и трудолюбивый? Умный или туповатый? Может, случится невозможное, и они с ним будут спать по любви? Неужели кто-то в этом мире сможет полюбить его? А когда увидел Мо Жаня лично, понял, что без изнасилования тут точно не обойдется. Такой человек по доброй воле ни за что даже не посмотрит в сторону Чу Ваньнина.